Книга Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2, страница 112 – Алексей Хренов

Звук скрипа всё дальше уплывал в туманную глубину сознания. Лёха моргнул, ещё раз моргнул — и провалился в сон или забытьё.

Его выдернул в действительность резкий выстрел. С трудом разлепив глаза, Лёха подтянул себя к борту повозки и успел увидеть только сверкающие пятки китайца, улепётывающего по полю в сторону бамбуковой рощи.

Снова грянул выстрел, будто сама судьба щёлкнула пальцами.

Пуля оказалась проворнее бегуна. Китайца швырнуло вперёд, он перекувыркнулся, сделал головокружительный пируэт — но вскочил и вновь резво рванул к уже совсем близкой бамбуковой роще.

Видя такое активное развитие событий и чувствуя в голове движение далёкого космоса, Лёха решил покинуть повозку тем же путём, каким, видимо, и попал на неё — то есть через край. Он попытался перевалиться, но тело было упрямым, одеревеневшим и слушалось чрезвычайно вяло и медленно. Его вырвало.

Он только успел увидеть тень, упавшую на него, — и усатый японец, замахнувшийся прикладом, довёл дело до логического конца.

Удар был спокойный, без злобы — скорее деловой.

И мир снова исчез, словно кто-то выключил лампу в комнате.

Конец июля 1938 года. Берег Янцзы.

Лёха не чувствовал, как его куда-то несут. Сознание болталось где-то сбоку от тела, словно наблюдая за ним со стороны.

Сначала пришёл озноб. Такой, что зубы стучали сами по себе, будто кто-то гремел кастаньетами прямо в его черепе. Потом жара — густая, липкая, будто его засунули в раскрытую печь. Пот катился по коже ледяными ручьями, но внутри всё горело.

«Что странно…» — успела промелькнуть мысль, прежде чем её смыло волной бреда.

То гулкие удары крови в ушах, похожие на работающий двигатель, то внезапная чернота. Тело казалось чужим, расползшимся, лёгким, как пустой парашютный купол после посадки.

Где-то рядом хлопнула дверь, и голоса японцев прорезали туман.

— Господин лейтенант! Смотрите, а русский лётчик ещё жив! — отрапортовал появившийся первым голос.

— Жив? — во втором голосе прозвучало недовольство. — С такой-то температурой?

Кто-то ткнул Лёху носком сапога. Тело не отреагировало.

— Давайте… э-э… — появился третий голос и злорадно хмыкнул, — давайте отрубим ему голову!

Первый голос лениво фыркнул:

— Твоя голова совсем тупая стала! Хочешь ночью отмывать меч? Что, тебе китайцев мало?

Третий оживился и радостно произнёс:

— Тогда… выбросим его в реку! И можно устроить соревнование по стрельбе! Ха-ха-ха!

— Идиоты, — раздался резкий и недовольный второй голос, видимо офицера, к которому и обращались. — Сказано же вам, придуркам: отправить в Шанхай. Там умеют разговаривать с русскими пилотами.

Лёха чувствовал только, как его поднимают, как под ним качается мир и как внезапно ударяет влажный, горячий воздух реки. Голоса становились далёкими, глухими, будто их кто-то завернул в сырой хлопок.

Он попытался вдохнуть, но грудь сжало — и мир снова провалился.

Его закинули в трюм парохода, как мешок риса. Туда же грубо столкнули группу связанных китайцев — офицеров, сержантов, тех, кого японцы посчитали «нужными».

Пароход дёрнулся, завибрировал и тяжёлым, ленивым ходом почапал вниз по Янцзы. Лёха лежал бревном и китайский сержант, который заметил его бледное лицо и тихо пробормотал:

— Малярия… плохой знак… очень плохой…

Но Лёха уже не слышал.