Книга Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2, страница 102 – Алексей Хренов

Сухов тихо стонал.

— «Один самолёт», «похоже». Ты, товарищ Сухов, наверное неграмотный. Считать не умеешь! Ты вот сколько самолетов видел, что упали за борт? Один? И я один, твой командир один видел, и Хватов один, и даже ваш Абдулла один уж точно видел! Вот видишь, уже пять! Значит добавляй: «Наблюдали множественное падение горящих самолётов за борт». Множественное! Чтобы даже самый тупой штабист понял, что один самолёт точно упал!

Сухов смеялся, но писал. Спорить с Лёхой было дело неблагодарное.

Лёха поставил финальную точку словами:

— И в конце печатными буквами! Чтобы штаб ни разу не проморгал: «Авианосец перевернулся, утонул и от этого вышел из строя».

— А вы тогда куда попали торпедой? — осторожно спросил Иван Сухов.

Лёха снова укоризненно посмотрел на него, как на ребёнка, который вроде как перепутал и успел слопать мороженное у соседа.

— Вы, товарищ Сунь Хунь, всё путаете! И майора Ху**Кина Тоу нифига не уважаете! Нас, советских лётчиков, там вообще не было! Мы, советские добровольцы, никуда попасть вредительской английской торпедой в принципе не могли! Ровно, как и бомбового удара не было!

— Сам ты Сунь! — радостно оскалился Хрюкин и глядя на Лёху, хмыкнул:

— Алексей… да ты, выходит, писатель Хренов!

— Это не я, — отмахнулся Хренов. — Это товарищ Суворов.

Середина июля 1938 года. Аэродром около города Ханькоу.

Китайцы носились между самолётами, как трудолюбивые муравьи, хватающие всё подряд и быстро тащащие схваченное куда придётся. В силу лёгкости местного населения нормы человек, потребных для производства того или иного действия, советские советники просто увеличили вдвое. Так двое товарищей тащили ящик с инструментами, другая пара — огромный брезент, которым обычно накрывали «ишаки».

И целая группа, сопя и подвывая от натуги, толкала пусковую тележку в сторону мастерских — та дрожала, скрипела, останавливалась на каждом ухабе, сопротивляясь упорным китайцам.

— О! Похоже, пусковому опять кирдык, — Лёха придержал Хватова за локоть и показал подбородком на суетящуюся китайскую артель. — Смотри, сейчас китайцы «обезьянку» изобразят.

— Почему обезьянку? — искренне удивился Хватов, как будто услышал это выражение в первый раз. Он вытянул шею, чтобы лучше рассмотреть происходящее, как будто пытался уловить технический смысл этого хаоса.

— Саша, ты как первый день на аэродроме, — Лёха даже не скрывал улыбки. — Это у нас тут такая местная традиция. Не знаю, кто первый сказал, что запуск «как обезьянка» выглядит. Но уж больно похоже, когда они вокруг шнура прыгают — как из шапито сбежали. В общем — так исторически сложилось.

У ближайшего истребителя как раз начиналось выступление очередной китайской труппы. Советский лётчик из кабины, замахал рукой:

— К запуску!

Делегация китайских «запускателей» мгновенно оживилась, как будто кто-то потряс улей. Они схватили толпой толстый резиновый шнур, набросили петлю на лопасть винта и синхронно отступили назад, упираясь голыми пятками в сухую землю.

— И… а… са! — нараспев стали считать они, растягивая шнур, будто собирались катапультироваться вместе с самолетом в стратосферу.

(Искажённое китайское и-эр-сан! — раз-два-три)

— Контакт! — заорал пилот сверху.