Книга Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2, страница 105 – Алексей Хренов

Середина июля 1938 года. Аэродром около города Ханькоу.

Комсомолки ему не досталось. Ни в прямом, ни в переносном смысле.

В этот раз новейший американский транспортный борт DC-3 лично товарища Ворошилова привёз не только почту, припасы, но и печатное слово в живом и очень завлекательном исполнении.

Журналистка из «Комсомольской правды» оказалась бойкой, самоуверенной до блеска в глазах и не сомневающейся, что весь Советский Союз только и ждёт её передовиц из далекого Китая. Лёхе она чем-то неуловимо напомнила одну знакомую рыжую мадемуазель из той же газеты.… или всё-таки уже мадам — улыбнулся Лёха, — Ох уж эти мужчины, с вами рядом разве уснёшь, пишите, что девушка! — с ностальгией вспомнил он свою шутку, ставшую любимой присказкой Наденьки.

Перед штабной землянкой толпилось человек тридцать — и китайцев, и наших.

— О! Смотри, Шурик, в наше сельпо газеты завезли! — пошутил Лёха, но глаза смотрели не на газеты, а куда-то сбоку от толпы.

Хватов из далека завистливо смотрел на темненькую активистку и крутящееся вокруг неё начальство и грустно улыбнулся, произнеся: дам, но не вам.

— Смелее, штурман! Ты пока не осознал собственное преимущество в её глазах перед всей этой крутящейся вокруг нее братией! — толкнул в бок его Лёха, глядя издалека на творящийся вокруг примадонны шаманские танцы.

— Да ладно прикалываться! Какое же⁈ — недоверчиво посмотрел на него штурман.

Ответить на заданный вопрос подробно Лёха не успел.

Навстречу к нему шёл крича что-то радостное и размахивая руками высокий, парень с темными вьющимися волосами и кинокамерой на боку. Лёха прищурился. Что-то знакомое было в этом кудрявом силуэте.

Фотограф подскочил почти вплотную и сказал на испанском:

— Салуд, руссия! Льёха! Привет!

— А! Азохен вэй, боярин, — улыбаясь во все тридцать два зуба отозвался Лёха давнее приветствие на идише.

— Шалом, православный! — привел в шок с любопытством прислушивающееся вокруг общество кучерявый фотограф и полез к Лёхе обниматься.

— Какими судьбами я вижу товарища Фридмана здесь, в нашей деревне? — спросил Лёха фотографа, переходя на испанский и улыбаясь широко и как-то по-домашнему.

— Вот и не угадал, я теперь «знаменитый и богатый американский и французский фотограф» Роберт Капа! — заржал в ответ кучерявый товарищ с кинокамерой. — Договорился с вашими и приехал снимать борьбу китайского народа против японцев. Видел, какая королева меня сопровождает⁈ Пошли познакомлю!

Они переглянулись — и на секунду вернулись туда, в Испанию, в дым, пыль, яростные крики испанских ополченцев, на улицы Мадрида и совместную пьянку с Хэмингуэйем и Кузьмичом.

Наобщавшись, Леха даже не мог представить, насколько будет рад получить такой привет из прошлого, из солнечной Испании.

Однако самую щедрую рекомендацию Лёхе и примазавшемуся к нему Хватову сделал вовсе не «великий фотограф» Роберт, а их непосредственный командир — Тимофей Хрюкин.

Момент был получился выбран почти артистически точно. Журналистка стояла, слегка наклонив голову, демонстрируя интерес к семейной фотографии, которую Тимофей Тимофеевич держал с оттенком искренней гордости. И вот когда она подняла взгляд, собираясь задать вопрос о детях, Хрюкин вдруг оторвался от снимка и, широко улыбнувшись, махнул рукой: