Книга Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2, страница 100 – Алексей Хренов

Попытка подать сигнал покачиванием крыльев ни к чему не привела. Лёху и без того периодически качало, так что жест остался незамеченным.

Минуты тянулись вязко, как смола. Минут через пять в наушниках снова ожил стрелок:

— Командир… Пара бипланов, японцы. Пара километров до них. Догоняют.

— Покрути свою шарманку вправо-влево, чтобы Сухов заметил, потом дай короткую очередь по направлению японцев, — приказал Хренов.

Сзади простучала короткая трель ШКАСа.

— О! Проснулись! Хрюкинцы засуетились, колпак сбросили и пулемёт выкатили.

Хрюкин сократил дистанцию и теперь шёл правее, метрах в пятидесяти–семидесяти позади Лёхи. В этот момент японцы догнали хромающий СБ и зависли метрах на пятистах выше, изучая обстановку, будто прицениваясь, и затем ринулись вниз. Им навстречу сразу потянулись огненные нити ШКАСов.

Первая атака у японцев не удалась. Зато стрелки бомбардировщиков свели свои трассеры на самолёте ведущего и изрядно его потрепали.

Провалившись вниз, японцы попытались зайти снизу и сзади, целясь в ползущий СБ Лёхи. Стрелок куда-то палил из нижнего пулемёта, сопя и ругаясь на телескопический прицел.

— Да, вот тебе Красная Шапочка и Серые волки! — подумал Лёха, стараясь хоть как-то маневрировать.

— Командир, фронт прошли, — как всегда вовремя подал голос Хватов.

Хрюкин дал газ и буквально спикировал под самолёт Лёхи, подставляя атакующие истребители своему, торчащему за верхним пулемётом стрелку.

Абдулла не разочаровал, влепил несколько длинных очередей — и снова в ведущего японца. Тот, правда, тоже успел прошить хвост хрюкинской машины, прежде чем враги отвалили в сторону, уходя на набор. У ведущего за кормой потянулся рваный дымный хвост.

Хрюкин дал газ и тоже стал набирать высоту, стараясь выйти на одну высоту с Лёхой. Сам же Лёха мог лишь осторожно и плавно сваливать самолёт на больное крыло, пытаясь ускользнуть с линии прицеливания — и при этом судорожно борясь за остатки высоты.

В третью атаку японцы поменялись. Ведущий отставал всё больше и больше и стрелял издалека, зато ведомый заходил с фанатичной решимостью.

Очередь японца хлестнула по левому крылу Лёхи, оставив ровную строчку пуль, прошлась по мёртвому мотору. Но и стрелки не остались в долгу. Лёхин верхний пулемёт забился в припадке, хрюкинский Абдулла тоже не переставал поливать длинными очередями атакующий истребитель. Тип девяносто пятый дёрнулся, плюнул сизым дымом, и мотор японца встал. Тот перевернулся через крыло и стал планировать вниз, в скольжении к далёкой земле.

Хрюкинский самолёт поравнялся с Лёхой, и Лёха увидел скалящегося Тимофея, радостно машущего ему рукой.

— Обосраться и не жить, — выдохнул Лёха.

Начало июля 1938 года. Аэродром около города Ханькоу.

В штабе советских добровольцев на аэродроме под Ханькоу день клонился к вечеру, но жара и не думала спадать. В землянке штаба пахло табаком, бензином и чем-то ещё, тяжёлым, как улицы Ханькоу после ливня. Над столом качалась на длинном проводе электрическая лампа — каждые два-три шага проходящего товарища раскачивали плафон, и свет дрожал, как в старом кино.

Командир группы бомбардировщиков, Тимофей Хрюкин и его штурман Иван Сухов сидели над столом, сутулясь одинаково устало: один диктовал, другой печально скрипел пером по бумаге.