Книга 700 дней капитана Хренова. Бонжур, Франция, страница 38 – Алексей Хренов

— А! Мусье желает поделиться с нами своим прекрасным костюмом, — пропел мелкий гадёныш, выглядывая из-за широкой спины главаря, как крыса из-за печки.

Лёха остановился и мрачно наблюдал, как троица надувает щёки, накачивая в себя смелость перед нападением. Будь он дома — бил бы первым, без долгих разговоров, но здесь… здесь любой удар мог обернуться статьёй и превращением туриста в заключённого.

Решение за него принял мелкий: подскочив вплотную, он обнаглевши схватил Лёху за руку и попытался дотянуться до кармана.

Дальше всё произошло быстрее, чем главарь успел выдохнуть очередную угрозу. Захват. Рывок. Залом. И хруст, от которого у мелкого рот раскрылся настолько широко, что, казалось, туда могла влететь чайка. Вслед за хрустом последовал вопль, достойный оперной сцены, только куда менее музыкальный и плавно переходящий в визг.

Главарь взревел, как бык при неудачной кастрации, и бросился вперёд, размахивая руками. Но вес ржавчины не заменяет ума. Двигаясь вместе с мелким уродом, Лёха нарушил равновесие и попал под кулак, который вскользь прошёл по его щеке, как пивная кружка встречает воскресного посетителя — добросовестно и от души. Вскользь, но до крови и больно.

Лёха крутанул только что купленную им трость, и в следующую секунду её наконечник въехал главарю точно в солнечное сплетение. Рыжий резко прервал свой разбег, видимо вспомнил очень важное дело, сложился пополам и внезапно заинтересовался своими ботинками.

Лёха отпрыгнул, ударил снова, на этот раз промахнувшись — и получил скользящий удар по рёбрам. То ли судьба решила выдать аванс, то ли третий подельник оказался ловок.

Он напрыгнул на Лёху сзади, обвив шею мускулистыми руками. Лёха ухнул вниз, перекинул его через себя и почувствовал, как совершенно случайно под коленом хрустнул нос бедолаги, превращаясь в некое художественное произведение без симметрии. Главарь отдышался и снова рванул к Лёхе, сбивая его с ног. Кувыркнувшись, больно приложившись о мостовую, он врезал таки главарю в ногу — раздался хруст и истеричный вопль.

И именно в этот момент торжества высокой советской культуры над западным низкопоклонничеством, над набережной раздались полицейские свистки. Один, два… ещё трое. Бегущие к нему полицейские свистели так, словно просили по-доброму закончить драку и выйти из тени.

— Эх… не успеть свалить, — подумал Лёха и поднял руки. Пиджак висел лохмотьями, рукав оторван, но вид был достойный человека, который сделал всё, что мог и почти победил.

Первый полицейский подбежал и, не разбирая, кто тут кого бил, шлёпнул Лёху дубинкой по рёбрам — привычно и с чувством профессиональной ловкости. Лёха еле успел увернуться, чтобы не получить болезненный перелом.

Часом позже он сидел в железной клетке участка, нюхал застарелый запах предыдущих посетителей и уже, наверное, пятый раз подряд рассказывал полицейскому протоколисту, как именно он гулял по набережной и как именно на него наскочила местная культурная программа.

И каждый раз полицейский поглядывал на него так, будто Лёха лично украл у него пенсию.

Середина июля 1939 года, Отель Труа Пердю, третья линия от набережной Марселя.

Это июльское утро хозяйки небольшого марсельского отеля началось не с булочек и не с яичницы для постояльцев. Булочки — это обыденность, яичница — уже сорок лет как яичница, скука смертная. Настоящие приключения, как позже неоднократно вспоминала мадам Трамбон, всегда приходят внезапно и никогда не стучат.