Книга 700 дней капитана Хренова. Бонжур, Франция, страница 36 – Алексей Хренов

— Жаль больше сигналок нет! — сказал он мешку, как живому. — Жмём во Францию, мой алюминиевый друг,

Лёха выглянул в иллюминатор. Матовое, ленивое Средиземное море лениво плескалось под вечерним солнцем.

Судно вздрогнуло, словно собиралось откашляться, и тихий гудок прошёл по корпусу.

— Ты смотри-ка… поехали, — улыбнулся Лёха.

Он вымыл руки, провёл ладонями по лицу, посмотрел в зеркало на человека, который уже давно перестал удивляться собственной сумасшедшей жизни. За бортом шумела вода, корабль тихо скрипел, и в голове сама собой всплыла бородатая песнь его прапорщика из армейской учебки.

— Только покойник не сс***т в рукомойник, — вспомнил Лёха и заржал. — Надо опробовать!

Прапорщик любил повторять эту песню, будто она была гимном целого поколения советских людей.

Лёха впервые высунул нос в коридор утром, держа в руках скромный саквояж, который по весу мог бы претендовать на перевес в багаже будущего. Слева по коридору скромно виднелась табличка Toilettes — Messieurs.

Он вздохнул.

— Европейская цивилизация. Туалет — общий, деньги — личные, и берегите, пожалуйста, мою спину.

Коридор был пуст, корабль тихо вздрагивал на волне, и Лёха, чувствуя себя шпионом в плохом сериале, отправился исполнять естественные потребности с небольшим состоянием в саквояже. Он осторожно открыл дверь, заглянул, осмотрелся и шагнул в тесное помещение с белыми кафельными стенами и блестящими трубами.

— Да уж! Проще в каюте всё-таки пристёгнутым в дипломате оставлять, чем по кораблю с таким мешком шарахаться. Мне же так ещё четыре дня кантоваться! — с горьким юмором подумал наш герой.

Конец июня 1939 года. Порт и старая набережнаяМарселя.

Лёха с этим боролся. Честно. Но иногда его охватывало странное помутнение честности. Неконтролируемый приступ внезапной правдивости, который случался с ним редко, почти никогда, но почему-то именно в такие моменты, когда лучше всего было соврать. Вот и в порту Марселя его накрыло этим внезапным нравственным туманом.

Он подошёл к стойке декларирования в добром расположении духа и указал полностью — как на духу — что везёт с собой полторы тысячи фунтов стерлингов. И честно приписал ниже:

«Профессия — лётчик. Место жительства: БОМЖ — без определённого места жительства». — не удержался от точности формулировки наш герой.

Поставил точку. Даже красивую.

Таможенный служащий, мужчина с выражением лица, словно его с детства учили подозревать всех, кто улыбается слишком широко, прочитал строчку с деньгами дважды. Потом поднял взгляд на Лёху — слегка, как бы из-под бровей — и позвал старшего.

Старший нарисовался тоже очень оперативно, с важностью профессора, которого попросили взглянуть на странный экспонат: полуграмотный австралиец привёз вагон денег в его любимую Францию. Он пересчитал указанную на бумажке сумму в родные франки. Четверть миллиона! Его беспорочный труд, без взяток и подношений, за ПЯТЬ лет! Ну если не быть столь жестоким к мелким радостям жизни, то за год. Но это ГОД зама начальника портовой таможни Марселя!!!

Лёху попросили с подчеркнутым французским изяществом пройти в «небольшую комнату», где происходят «обычные формальности». Формальности оказались такими, что ими можно было заполнить учебник.

Два таможенника пересчитывали его фунты одновременно, как два бухгалтера, проверяющие друг друга на предмет наличия совести. Освещали купюры лампой, разворачивали их под разными углами, ощупывали, будто подозревали, что Лёха сам короля рисовал.