Книга Оревуар, Париж!, страница 100 – Алексей Хренов

В следующий раз курок сухо щёлкнул вхолостую.

— Бл***ть… Патроны.

Лёха судорожно полез по карманам, нащупал несколько запасных и попытался затолкать упрямый патрон в крошечное окошко барабана.

— Да как это делается… — шипел он, имея дело с револьвером первый раз в жизни и в совершенно неподходящих для обучения условиях.

— У него кончилась обойма! Прикрой! — заорал Мюллер и рванул вперёд.

— Вот и писдец приближается, — подумал Лёха, видя, как из темноты на него несётся увеличивающийся силуэт.

И тут откуда-то сбоку высунулась палка. Спокойно и деловито. Прямо под ноги бегущему немцу.

Мюллер споткнулся так основательно, будто его внезапно уронили с полки. Он рухнул вперёд всем весом, как шкаф, который сначала долго думает, качается, а потом решительно валится, с глухим деревянным вздохом. Пыль поднялась облаком, и в этом облаке он перекатился по полу, теряя достоинство вместе с оружием.

Автомат вылетел из его рук, описал красивую дугу и с лязгом проскользил по камню.

— Кокс! Сюда! Быстрее!

Лёха не стал уточнять деталей. Он на ходу влепил пинка распластавшемуся немцу и буквально нырнул в узкий лаз.

Дальше он полз на четвереньках за Жан-Полем, проклиная всё на свете, включая архитекторов Лувра, немецкую пунктуальность и французский револьвер.

Колени скребли по камню, пыль лезла в глаза, а где-то за спиной гремели голоса.

Через минуту они вывалились в соседний коридор, перевели дух и, не сговариваясь, рванули к выходу.

Минут через пять из Лувра вышли три помятых сантехника в рабочих комбинезонах. Их лица и комбинезоны выражали профессиональную усталость людей, которые много и долго боролись с канализацией.

В качестве английского привета они обнаружили проколотую шинку своего грузовичка.

Этим вечером парижане могли наблюдать картину, как работники коммунальных служб бегут из центра города на спущенных шинах и с отчаянной скоростью.

Хотя Париж в те дни видел и не такое, в городе мгновенно стала нарастать паника.

Конец мая 1940 года. Выставочный зал Кронпринцпалас, центр Берлина.

Выставка изящного искусства открывалась в Кронпринцпалас с тем размахом, который в Берлине умели придавать любому событию. Мрамор блестел, паркет скрипел от важности, а воздух был пропитан смесью лака, духов и политического честолюбия.

Все постарались угодить фюреру.

Почти рядом, вдоль главного зала, стояли задрапированные стенды — от Люфтваффе, от СД, от Партии. У каждого стенда важно прохаживались функционеры. В серых мундирах, в чёрных мундирах, в коричневых мундирах. Все они сдержанно улыбались и с откровенным превосходством поглядывали на соседей.

Ведь именно им удалось утереть нос конкурентам. В самые последние минуты перед открытием они доставили нечто совершенно эксклюзивное. Что именно — держалось в строжайшей тайне. Секрет был такой плотности, что казалось, его можно резать ножом и подавать с гарниром.

Фюрер прошёл по выставке медленным шагом человека, которому принадлежит не только зал, но и сама Германия вместе с любым представлением о прекрасном. Пожал руки. Кивнул. Задержался у нескольких стендов — и рядом стоящие чиновники немедленно записали это в блокноты как исторический жест.

Потом он поднялся на трибуну.

Речь была короткой. Минут на сорок.

Он говорил о судьбе германской нации, о высокой миссии искусства, о том, что истинная красота обязана служить народу. Немецкому народу. И надо отдать должное — в ораторском искусстве, в умении заводить толпу ему нельзя было отказать. Он умел заставить даже колонны слушать, затаив дыхание.