Книга Нареченная ведьма, страница 1 – Людмила Семенова

Илва оттирала песком пригоревшее молоко со стенок котелка, сквозь зубы ругая и повариху, и другую судомойку, которая опять подтерла сковородки и пол одной и той же тряпкой. И теперь эта тряпка, скомканная, влажная и вонючая, покрытая клочками сырого фарша будто струпьями, валялась посреди стола — того самого, на который Илве полагалось ставить чистую посуду!

Впрочем, она успела уяснить, что здесь, в захудалом трактире на перекрестке торговых путей, не имеет смысла взывать к чужой порядочности и даже к домашним духам — Эйнар, ее бывший возлюбленный, когда-то уверял Илву в их существовании. Но его слова и убеждения, увы, не прошли испытание на прочность.

Хозяина не волновал порядок, чистота и репутация — только прибыль, а без нее он бы не остался в столь бойком месте. То, что торговцам и коммивояжерам после его харчей вскоре приходилось бежать в ближайшие кусты, было здесь скорее предметом для шуток. Особенно зубоскалили девицы, разносившие пивные кружки: впрочем, у них были причины недолюбливать гостей, которые заранее считали, что служанка идет к пиву бесплатным дополнением.

Но Илва все еще не могла отказаться от старых привычек. Ее детство и юность прошли в зажиточном доме, где главным украшением была чистота, а потом она встретила целителя Эйнара, бежала с ним и обрела пристанище на хуторе доброй и простодушной крестьянки Стины. Там тоже все радовало глаз, от свежевыбеленных стен дома до розовых кустов в палисаднике, и в мастерской Эйнара светлая аура шла рука об руку с образцовым порядком.

Пока не появилась та, кто все разрушил, — проклятая ведьма Майре, охмурившая не только Эйнара, но и прочих обитателей хутора.

Илва бежала с хутора назад в отцовский дом, невольно чувствуя себя крысой, покидающей тонущий корабль. Тогда она еще не знала, что носит под сердцем ребенка Эйнара, но по- видимому, животный инстинкт подсказал ей, что пора спасать и свою жизнь, и нечто еще более уязвимое и драгоценное.

Однако бегство лишь отдалило самое страшное — Майре явилась снова, уже со своим подручным, и они не просто украли у Илвы ребенка, а забрали все. О том, что сделал этот подонок с ней самой, Илва старалась не вспоминать. Отец после тех событий перенес удар, несколько месяцев пролежал в параличе и однажды просто не проснулся поутру. Впрочем, до этого Илва успела сказать ему много простых и пронзительных слов, более драгоценных, чем самое красноречивое напутствие духовника. И в его взгляде, мутном от болезни, но вполне осознанном, ясно читался призыв отыскать и спасти украденную внучку. И отомстить — уж смирением, которое внушала вера в Единого Бога, отец никогда не отличался…

В то же время его кончина, как-то ни ужасно, вызвала у Илвы облегчение. После потери дочери она не смогла бы долго нести еще и этот груз, тем более что прислуга разбежалась, решив, что пропахший лекарствами дом навеки проклят нечистой силой.

А что делать одной в опустевшем жилище? Илва привыкла трудиться для близких, а одиночество стало сущей пыткой: ей мерещился плач младенца, скрежет крысиных лап по полу, мерзкое хлюпанье, будто кто-то ковырялся в сыром кровоточащем мясе. Вероятно, эти уроды принесли с собой столько черной дряни, что она намертво въелась в стены, впиталась в еду, висела ядовитой пылью на слюдяных окнах.