Книга Девушка для услуг, страница 39 – Сидони Боннек

За столом уже сидит вся семья; завтрак подан: нарезанные фрукты, тосты, овсяные хлопья. Компот и молоко для детей, крошки, оставленные Джеймсом, чайная чашка Моники со следами губной помады на ободке.

После завтрака она развозит детей, потом едет на свою гимнастику и возвращается домой одна. Мне хочется успеть завести разговор до того, как она погрузится в свою жизнь богатой хозяйки роскошного дома, а я – в свою жалкую работу служанки. Включаю посудомойку. Моника приходит в кухню и наливает себе вторую чашку чая, за которой она сверяется со своим сегодняшним расписанием. Предлагает чай и мне – это единственный знак внимания, которым она меня изредка удостаивает. Выставляет на стол уже знакомую мне зеленую коробку; на ней блестит золотой ярлык «Fortnum & Mason». Это один из самых роскошных чайных магазинов Лондона. Моника пьет только «Royal Blend» – чай, специально созданный в 1902 году для короля Эдуарда Седьмого, «идеальный сорт для завтрака, с мягкими медовыми нотками». Когда Моника расхваливает его качества, мне кажется, будто она повторяет аргументы продавца, упиваясь ими так же, как самим чаем; отсюда я делаю вывод, что богачи ценят упаковку не меньше, чем содержимое.

Я говорю ей:

— Саймон и Льюис были сегодня утром такие веселые!

— Да, они обожают ездить со мной; я включаю в машине музыку, и мы поем.

Говоря о своих детях, Моника прямо расцветает, и я спешу воспользоваться ее хорошим настроением:

— У нас в семье только девочки, а это совсем другое дело!

Она улыбается, но видно, что ей на это наплевать. Я уношу чистые тарелки, ставлю их в белый кухонный шкаф и говорю:

— Моника, у Саймона за ушком было странное темное пятно размером с монетку; оно держалось несколько дней, а потом исчезло.

При этих словах исподтишка поглядываю на нее – нет, никакой реакции.

— Пятно? – переспрашивает она. – Я ничего такого не заметила. Ну, спасибо, что сказали.

Похоже, ее занимает что-то другое. И я чувствую, что напрасно докучаю ей такими пустяками. Она берет свою чашку и отправляется в столовую. Слышу, как на стол шлепнулся ее еженедельник, щелкнула застежка, зашуршали страницы, одна за другой, и чпокнула крышечка ручки. Эти каждодневные звуки уже не сулят ничего радостного, они копятся в моей памяти и здорово угнетают.

Направляюсь в свою комнату. Я буду заниматься, я должна заниматься изо всех сил! Там, наверху, залог моего успеха, спасения, свободы. Однако, дойдя до второго этажа, до комнат детей, чувствую, что меня останавливает какое-то странное жжение под ложечкой – смесь удовольствия и страха, страстного желания и отвращения: я должна туда войти! Захожу в комнату Льюиса, где прибирала нынче утром. Бесшумно затворяю за собой дверь. И начинаю искать. Льюис вообще немногословен, а в последнее время говорит все меньше и меньше. У него такая бледная кожа, что кажется, будто под ней не течет кровь и ее можно рассечь, не боясь, что он это заметит. В какой это «Центр» его возят? Какую часть уроков занимает там теология? Какие другие предметы там изучают? И что он читает?

Начинаю с обследования стопки книг, лежащих на его ночном столике, на виду; до сих пор я к ним еще не приглядывалась, отметив разве что Библию, выделяющуюся среди прочих своей толщиной и черным кожаным переплетом. Читаю названия романов, сложенных поверх нее: «Угонщики» и «Вещие сестрички» Терри Пратчетта, «Ведьмы» Роальда Даля, «Великолепная пятерка: Тайна острова сокровищ» Энид Блайтон. Это всё обычные детские книжки. А Библия похожа на ту, что лежит в молельной комнатке. Такая же обложка – пугающая и живая. На первой странице уже известный мне подзаголовок «Святая Библия, версия короля Якова». Листаю Священное Писание и обнаруживаю, что в книге обведены рамкой, от руки, те же пассажи, что и в той.