Привет, Виржини!
Спасибо за письмо; надеюсь, что тебе все-таки живется хорошо. Здесь тоже все хорошо. Вот только я была очень удивлена, когда увидела, что Льюис ходит с костылем…
Вырываю этот листок из своего блокнота: воображение у меня на нуле. Я жутко устала за сегодняшний день: прибиралась, раскладывала вещи по местам, присматривала за мальчиками. Ярость, которая слегка улеглась из-за новых впечатлений, снова бурлит во мне. Правильно ли я поступила, приехав сюда? Хватит ли у меня времени на подготовку к экзаменам? Кроме того, я не высыпаюсь; я всегда плохо спала, но вот уже несколько дней вроде сплю, а вроде и не сплю. Мне хочется поговорить с подругой, с моей единственной подругой. И я достаю заветную тетрадь.
Моргана, твоя смерть пробила такую огромную брешь в моей жизни, что у меня не хватит воспоминаний, чтобы ее закрыть. Твое самоубийство все разрушило, и я не знаю, как это поправить. Мне страшно – при мысли о тебе я боюсь сойти с ума. Я никому этого не показываю, но, вспоминая тебя, вижу только одно – твое последнее тело. Ты не поймешь, что я имею в виду, тебя там по-настоящему уже не было, но я-то все помню. Помню твое тело после падения с шестого этажа, на которое твой дед заставил меня посмотреть. Он мне потом сказал – твой дед, – указав на твои останки в крематории: «О-ля-ля! Они ее хорошо обработали – глянь, как прекрасно выглядит. Небось после падения и смотреть-то было не на что». Он старался балагурить, но при этом выглядел подавленным.
Потом он снова принял вид опечаленного дедушки, который не понимает, почему любимая внучка ушла из жизни раньше его, и выразил мне свои соболезнования, как будто это я была твоей родственницей. Впрочем, он знал о нас с тобой, о нашей дружбе «не на жизнь, а на смерть». А я, стоя рядом с ним, ничего не говорила, не плакала, только не спускала глаз с твоего тела. Оно было меньше, чем твое прежнее, живое. Это уже была не совсем ты. Твое лицо истаяло, и грудь тоже; тебя обрядили в оранжево-коричневую блузку с «психоделическим» орнаментом, которую ты всегда надевала, собираясь на танцы. Когда-нибудь я наберусь храбрости и спрошу тебя, почему ты покончила с собой. Твои родители сказали, что это, мол, из-за депрессии. Правда ли? Не знаю, да и не хочу сейчас думать о причине; оставь меня в покое, у меня голова раскалывается от боли, вдобавок, как ты знаешь, сегодня утром мне пришлось после четырехчасовой уборки еще и заниматься малышом – старшего мама повезла к врачу.
За этим Саймоном только глаз да глаз – он гиперактивный ребенок, всюду бегает, все хватает, что нужно и что не нужно. А потом вдруг меняется и ведет себя совсем иначе. Ничего общего с моей сестренкой Маэль, хотя я уже напрочь забыла, какой она была в свои два года. Вот только что я пришла раскладывать детские одежки по полкам в их необъятных шкафах и застала Саймона в его комнате перед огромным зеркалом; он смотрел на себя молча, не говоря ни слова, и я не решилась его отвлекать. Вот уж не знала, что двухлетний малыш может так пристально разглядывать себя. Гнетущее зрелище…
К счастью, у него такая хорошенькая мордашка… а волосики очень темные; они облегают его головку, как шлем, – меня это прямо зачаровывает, ведь я родилась в семье тусклых блондинов. Наши волосы – редкие, мягкие – никогда не лежат как надо, мы постоянно выглядим встрепанными. А вот темные, мне кажется, лежат хорошо, выглядят эффектно, производят впечатление. Саймон еще несколько секунд смотрел на себя, а потом отвернулся и кинулся стремглав как ненормальный в комнату Льюиса… А я решила завтра встряхнуться, выйти из дома и обследовать здешнюю резиденцию: мне уже начинает не хватать воздуха в этих стенах. Засыпаю над книгой «Мизери» Стивена Кинга; если вдуматься, на свете полно еще более злосчастных страдальцев, чем ты сама. Вот, например:
