Книга Измена: Заполярный Тиран, страница 36 – Магисса

Все немногочисленные электронные приборы, которые еще работали, издавали странные звуки или вовсе отключались.

Родион метался по дому, как разъяренный тигр в клетке, пытаясь связаться с кем-то по рации, но из динамика доносилось лишь шипение и треск. Его лицо было искажено яростью бессилия.

Я стояла в полутемном коридоре на втором этаже, изображая испуг от происходящего, но внутри все ликовало и замирало одновременно. Буря пришла. Хаос начался.

И в этот момент из подвала донесся звук. Короткий, глухой удар, потом — звук разбитого стекла или чего-то похожего, а затем — приглушенный вскрик. Или это был просто треск помех? Звук борьбы?

Потом — тишина. Гнетущая, звенящая, еще более страшная, чем шум бури.

Лидия и двое охранников, появившихся из темноты, как по команде, бросились к подвальной двери. Но Родион остановил их резким жестом.

Он стоял посреди холла, освещенный лишь мигающим светом аварийной лампы, его лицо было непроницаемой маской, но глаза горели подозрительным огнем. Он медленно повернул голову и посмотрел на меня. Долго, изучающе, словно пытаясь прочитать мои мысли, угадать мою причастность к тому, что только что произошло — или не произошло — внизу.

Что там случилось? Платон попытался бежать? Он воспользовался моим «подарком»? Или это была провокация? Ловушка? Я стояла неподвижно, чувствуя, как по спине стекает холодная капля пота, и понимала — ожидать можно чего угодно, даже самого худшего.

Тишина.

Оглушительная, полная неизвестности.

Лидия и двое охранников рванулись к лестнице, их фонари резали полумрак коридора нервными лучами. Я последовала за ними, чувствуя, как сердце колотится о ребра, словно пойманная птица. Родион спускался последним, его тяжелые шаги отдавались эхом от сырых стен, каждый шаг — удар молота, отбивающий ритм его бешенства.

Подвал встретил нас могильным холодом и резким, неприятным запахом — смесью плесени, сырости и чего-то горелого, химического.

Луч фонаря выхватил искореженную решетчатую дверь, вырванную из креплений с кусками бетона. За ней, на грязном полу, ничком, в неестественной позе, лежал Платон.

Его рука была отброшена в сторону, касаясь обрывка провода, свисавшего с потолка, его конец почернел и оплавился. Возле поврежденного замка блеснул крошечный металлический осколок — мой отчаянный «подарок».

Он пытался. В хаосе бури, в перебоях со светом, он попытался вскрыть замок, использовать шанс, который я ему дала. И электричество, ожившее в непредсказуемый момент, стало его палачом.

Родион замер на пороге, его лицо окаменело. На мгновение в его глазах промелькнуло что-то похожее на удивление, быстро сменившееся ледяным бешенством от дерзости побега. Но тут же верх взял холодный расчет — мертвый заложник бесполезен, а изувеченный — обуза.

— Идиот, — прошипел он, сплевывая слово, как яд. Ярость искала выхода, он пнул искореженную решетку ногой, но тут же взял себя в руки. — Наверх его! В гостевую! Живо!

Охранники неуклюже подняли обмякшее тело Платона. Он был легок, как перышко.

Родион рванулся в холл, к аппарату спецсвязи, потом схватил рацию. Тишина. Лишь ровное шипение статики — издевательский ответ на его команды.

Буря смеялась ему в лицо, отрезая его от его империи, от его власти. Он был заперт здесь, в этой промерзшей ловушке, вместе со мной, с умирающим заложником и горсткой нервных охранников. Осознание этого, казалось, ударило его больнее, чем сама попытка побега Платона.