Книга Изгой, страница 99 – Алиса Бодлер

— Вероятно, это лишь худший из исходов, – постарался успокоить мать молодой мужчина, хотя верил ее словам безоговорочно. В опыте мистера Ноббса сомневаться было грешно. – Все еще может быть хорошо.

— Его душа не с нами уже день, – отвечала Лина так, словно ее руки работали как заведенный механизм, а сердце было далеко-далеко от истины, что черным грузом теперь повисла над семейным гнездом. – Лишь тело мучается. Белладонна облегчит боль.

Но самое важное все еще не было сказано. И как бы тяжело ни давалась простая человеческая речь сейчас, когда осознание смерти, уже дышащей в затылок главе семьи, было ярким и обжигающим, требовалось говорить горькую правду, думать и искать выход.

В противном случае Бодрийяры могли лишиться не только Николаса, но и его процветающего дела, что кормило теперь быстро растущую семью. Валериан и Ангелина во многом сами были избранниками той судьбы, что их терзала. Герман представлялся как неизбежная жертва во благо чужого счастья. Однако тот ребенок, что был уже почти готов появиться на свет, да и его юная, еще совсем неокрепшая мать не были достойны того, чтобы остаться без опоры и шанса на достойную жизнь.

— Мама, мне больно за вас. И страшно, как того полагает наш случай, – постарался как можно мягче говорить сын. – Но вы должны выслушать меня, чего бы ни стоила эта беседа.

Лина откликнулась на просьбу сына лишь молчанием. Наблюдая за тем, как родительница продолжает промакивать кусочки материала в разведенной смеси, забывая о чистоте собственного трюмо, наследник продолжал:

— Отец платил процент недобрым людям за… – как бы ни старался старший ребенок, его все же передернуло. – Поддержание нашего доброго имени. Валериан… упустил это из виду в силу собственной неопытности, а потому ночью случилась беда. И есть всего день для того, чтобы сохранить все то, что мы имеем.

Мать по-прежнему сохраняла тишину, не поднимая на Германа даже глаз. Прождав с несколько тревожных мгновений, мужчина не выдержал и подошел к ней ближе. Теперь он говорил громче и страшнее нужного:

— Да что же это такое, мама! Слышите ли вы меня? Понимаете ли?!

— Я слышу, – глухо отозвалась женщина. – Не понимаю, кто эти недобрые люди? И что мешает тебе разобраться с ними так, как тебя обучали?

Колкий ответ впивался в нутро с удвоенной силой. Казалось, что Ангелина всегда была против греха, в который окунали ее любимца с юношества, она трепетала от горя, узнав о его миссии, и была готова рискнуть собой, отстаивая его право на норму существования. Но теперь она прямо заявляла о казни, смакуя правду вслух, предлагала сыну вновь вступить на привычный плац, словно других способов решения не существовало.

— Или тебе нужно твое лекарство перед отправлением? – все так же бесцветно вещала супруга умирающего. – Я тотчас приглашу Мари.

Было ли то естественным откликом на горе, которое предстояло пережить миссис Бодрийяр? Взращивала ли она свою внутреннюю силу в тот миг для того, чтобы перейти черту так смело, как могла, и лишь потому была жестока с тем, кого выделяла с момента рождения? Каким бы ни был истинный ответ, старший сын не подозревал о нем, но предпочел сдержать эмоции, тем смелее откликнувшись на слова матери еще более жестокой правдой.

— То был дом терпимости Мадам Бизе, – с некоей долей горечи проговорил Герман. – И сколь бы вы ни просили, женщинам вреда я не причиню. Да и если бы согласился – без какой-либо пользы, потому как местный констебль замешан в отцовских делах и быстро распознает виновников.