Книга Кофе готов, милорд, страница 145 – Александра Логинова

— Твоя правда, сосед. Приветили мы змею в доме нашем, на землице родимой, наплевали на законы божьи, вот нас Мир и оставил без головы, без защиты!

— Ничего, Карим, справимся мы с этой бедой. С божьей ли помощью, своими ли силами, а все одно справимся!

Черт, чем ближе к дому, тем гуще людской поток. Что успело произойти, пока нас не было? Меня толкнули, закружили, притерли и если бы не крепкие объятия помощника, возможно, затоптали бы насмерть. Встревоженные, злые и глумливые лица вокруг не добавляли спокойствия, а потому сердце начало биться чаще, как бы предупреждая о новой беде. И не подвело.

Вплотную к нашему забору стояла растерянная Берта и утирала крупные слезы, катящиеся по уставшему лицу. Белый, но изрядно мятый чепчик косо сидел на небрежно заплетенных волосах, а грязный фартук был наспех подвернут швами наружу, и именно с этой картины предчувствие взвыло дурной сиреной. Плачущая повариха – беда, неопрятная – невиданная доселе катастрофа.

Люди с явным любопытством и каким-то алчным интересом косились на кухарку, но вопросов задавать не смели, обтекая распахнутую калитку. Мы еле протиснулись в приоткрывшийся просвет между телесами каких-то дородных, но не слишком богатых купчих.

— Что? – задала вопрос я, едва добравшись до калитки. Дыхание сбилось, горло зажгло от жажды и холодного воздуха, но я отмахнулась от себя.

— Забрали, Греттушка, – еле слышно прошептала повариха, обессиленно привалившись к опорному столбику, будто разом лишившись сил вместе со словами.

— Кого?

— Миру. Она до бакалеи пошла с утреца, нам знакомец твой горный обещал приправы особые передать, для рыбы уж больно хороши. Вот она и вызвалась сбегать, покуда к обеду готовить не начали. Тока за калитку, как налетели, скрутили, тащить начали. Мужики-то наши увидали, да пока выскакивали, её уже уволочь успели, – глотая слезы тараторила она, беря себя в руки.

— Кто налетел? Бандиты? Враги?

— Соседи. Марта да муж её, и еще двое, которые вверх по улице живут. А снаружи народу уже тьма была, к нам, видно, шли. Все кричали, что грешницу надо каяться заставить, через то им снисхождение божье придет, графиню да графа вернет.

— Что за чушь? Где остальные?

— Чушь, не чушь, а прознали они откуда-то о положении её. О положении и о незамужности, а сие грех и грязь по законам святым. Остальные за ней побежали, да не нашли, видно.

— Ясно. Оставайся здесь, мы вернем её.

Влиться обратно в реку горожан было тяжело, но мы активно работали локтями, не стесняясь отвешивать незаметные пинки особо распаленным персонажам. Выкрики о грешнице и покаянии достигли апогея ближе к храму, когда протиснуться сквозь толпу было практически нереально, а подступиться к паперти и вовсе невозможно.

— Епитимию суровую наложить да в монастырь сослать!

— Вот дурень, ты что ль будешь барыши свои за неё в монастырь платить? Пусть избавляется от приплода да в рабочий дом идет, паршивая овца!

— Жалко такую кроху, хоть и грешна, а всё равно пигалица ещё, пожить не успевшая. Ладно ли это, братья и сестры? Мир к снисхождению призывает, к покаянию, а уж каково наказание для отступницы, пусть святой отец решает.

— И за что горе нам такое, а? Из-за одной дурехи пузатой целая земля главы лишилась. Вот прознал бог, что приютили мы безродную распутеху, осерчал и отнял у нас нашу благодетельницу невинную, госпожу графинюшку!