Книга Кофе готов, милорд, страница 147 – Александра Логинова

— У нас нет этих минут! Где же стража, черти их дери?

У них тут религиозный самосуд, а они и ухом не ведут! Ни одного военного арбалета на площади или по периметру, ни одного патрульного мундира, будто отделения стражи не существовало в городе! Это же массовые беспорядки, тут только силой и численностью передавить зарождающийся бунт. И если силу, пусть ужасную, жестокую, но силу огненной магии я могу им явить, то численность… Кажется, пора сбросить маски.

Толпа замерла, с упоением вслушиваясь в мотивационный бред, который нёс оратор, прикрываясь священными заповедями. Я успела услышать только про очищающий огонь и вечное покаяние, когда в глазах снова начало темнеть от переполняющей ярости. Если они сейчас сложат её погребальный костёр…

— Придумал, – отрывисто бросил Ясень. – Держись за меня и не вздумай снимать личину.

Брусчатка под ногами подозрительно хрустнула и начала покрываться льдом. Возникая словно из ниоткуда, лёд стремительно захватывал метр за метром, вызывая недоуменные вскрики, охи, мат упавших людей и визги тех, кто узрел очередной божий гнев в леденеющей площади.

Секунда и люди посыпались, как горох, кеглями сбивая друг друга, цепляясь за чужие кафтаны и тулупы, натыкаясь на локти, коленки, лица и мягкие места несчастных, которым не повезло упасть первыми.

Остались стоять только мы с Ясенем и мужичок на бочке, недоуменно раскрывающий рот от массовой тенденции прилечь на месте.

— Как смеешь ты вмешиваться в замысел божий? – внезапно зычным голосом начал мой помощник, выпрямляясь во весь свой немаленький рост. – Ты, собака, решил лично в лицо Миру плюнуть своими речами?

Неизвестного оратора перекосило. Он-то рассчитывал, что ему единственному здесь принадлежит глас божий, пока святой отец заперся в храме вместе с Мирой, а тут кто-то его обвиняет в богохульстве.

— А ты кто такой? Пошто языком мелешь? – осмелел мужик, слыша подбадривающие выкрики из поверженного, но не утратившего запала зрительского зала.

— Я – отец ребенка, – отчеканил Ясень. – И тот, кто тронет его мать, будет вызван на дуэль по всем правилам. Магическую дуэль.

Что он несет? Его же могут вслед за Мирой отправить, устроив парное аутодафе! Толпа на секунду опешила.

— Ты, значит, девку попортил, – нехорошо прищурился мужичок, ликующий от наличия ещё одной жертвы. – Ты в нашу обитель грех притащил, ты вызвал проклятие божье, ты виновен! – завопил он, обличающе тыкая пальцем в нашу сторону.

— Я по законам человеческим и божьим живу, а Мир говорил любить. Любить, строить семью, плодиться на радость ему. А ты, падальщик, посмеялся над божьими заветами, – перекричать зароптавшую толпу было сложно, но юноша справился.

— Какая же это семья, коли девка брюхатая до сих пор на свободе гуляет! Не муж ты ей, не лги пред дверями святыми!

— Не муж. А известно ли тебе, чума, отчего до сих пор не муж?

— От того, что трус и свинья! Попортил девку и в кусты! Оба виновны, оба греховны, нет вам прощения за то, что прелюбодействуете на благонравной земле! Обоих на суд! Обоих… – бочка под придурком внезапно закачалась. Одна из внушительных размеров купчих неловко попыталась встать, уцепившись за край «сцены» и пошатнув ее своим немаленьким весом.

Публика удовлетворенно выдохнула и повернула головы к Ясеню. Понятия не имею, как им это удалось из лежаче-сидящего положения, но каждый был явно заинтересован разворачивающейся Санта-Барбарой больше, чем религиозными проповедями.