Книга Тебя никто не пощадит, страница 38 – Майарана Мистеру

Отец побагровел.

— Ты продала фамильные…

— Мои, отец. Бабушка подарила их маме, мама оставила их мне. Это моя собственность.

Он открыл рот, закрыл. Я видела, как слова «фамильная ценность» и «твоя собственность» столкнулись в его голове и застряли, потому что оба утверждения были правдой, и второе перевешивало первое.

Я достала из поясной сумки сложенное письмо и положила его на стол перед ним.

— Прочитайте. Пожалуйста.

Глэй уставился на бумагу, потом на меня, потом снова на бумагу. Сломал печать с видимой неохотой, развернул лист и начал читать.

Я стояла и смотрела, как меняется его лицо. Краска, залившая шею и скулы, медленно отступала. Кожа бледнела, как бледнеет воск, когда из-под него убирают огонь. К середине письма его пальцы, сжимавшие край листа, слегка дрожали. К концу он побелел так, что веснушки на переносице проступили яркими, отчётливыми пятнами.

Он дочитал. Положил письмо на стол. Медленно поднял на меня глаза.

Его взгляд потемнел, как небо перед грозой. В нём бурлило столько всего, ярость, страх, обида, унижение, что я на секунду ощутила почти физический напор, будто стояла на ветру. Но крика я ждала напрасно. Глэй молчал. Долго, тяжело, перемалывая что-то внутри.

— Тальвер, — произнёс он наконец, и имя юриста прозвучало, как ругательство.

— Тальвер, — подтвердила я.

— Канцелярия опекунского надзора, — он ткнул пальцем в строчку письма. — Ты мне угрожаешь.

— Я уведомляю вас о своих правах. Согласно уложению о наследовании, вы утратили право на управление моим имуществом три месяца назад. Это факт, отец. Я ничего не выдумываю.

— Когда ты стала такой? — спросил он глухо, и в его голосе прозвучало что-то, чего я прежде от него слышала. Почти растерянность.

Я посмотрела на человека, который продал меня в политический брак, годами воровал моё наследство, и сейчас сидел передо мной побелевший от гнева. Мой отец. Я так долго ненавидела его, что ненависть стёрлась до тупой, ноющей усталости.

— Я такой была всегда, отец. Просто у любого терпения есть предел прочности. Моё лопнуло.

Глэй молчал. Его пальцы лежали на письме, тяжёлые, неподвижные.

— Вы можете передать мне документы добровольно, — продолжила я тем же ровным тоном. — Тихо, без огласки. Я знаю, что в бухгалтерии лавок есть… расхождения. Я готова принять документы как есть. Мне скандалы ни к чему, отец. Вам, полагаю, тоже.

В его взгляде мелькнуло понимание того, что я только что сказала. Я знаю, что ты воровал. И я даю тебе возможность выйти из этого с достоинством. Или с тем, что от него осталось.

— Мне нужно время, — выдавил он.

— Три дня, — ответила я. — Больше ждать мне сложно.

Я повернулась к двери.

— Элея, — окликнул он, и я остановилась, положив руку на ручку. — Если ты думаешь, что лавки принесут тебе свободу…

— Спокойной ночи, отец.

Я вышла и закрыла за собой дверь. В коридоре перевела дыхание. Руки тряслись, и я сцепила пальцы в замок, пока добиралась до лестницы. Ноги были ватными.

Но я это сделала.

На следующее утро я велела Лирре готовиться к поездке. Мы ехали к Кассии, и впервые за всё это время рядом со мной в экипаже сидел человек, который был на моей стороне.

Лирра оказалась наблюдательной. Стоило нам отъехать от поместья, она заговорила, негромко, глядя в окно, будто просто думала вслух.