Книга Тебя никто не пощадит, страница 17 – Майарана Мистеру

— Куда? — спросила я с тщательно отмеренным количеством тревоги в голосе.

— Таира и Лиссет ждут меня в чайной у моста. Мы договорились ещё на прошлой неделе. Только, — она стиснула мой локоть крепче, и улыбка сменилась жёстким, предупреждающим взглядом, — если ты хоть слово скажешь матери, я устрою тебе такую жизнь, что ты пожалеешь, что родилась. Ты меня знаешь.

Знаю. Ещё как знаю.

— Я ничего ей не скажу, Мардин, — тихо ответила я, опустив глаза. — Обещаю. Просто… будь осторожна, ладно?

Она фыркнула, уже теряя ко мне интерес, сунула мне в руки свёрток с купленными тканями и растворилась в толпе, мелькнув персиковым подолом за углом.

Я стояла у палатки с пряностями, прижимая к груди чужой свёрток, и считала до двадцати. Потом до тридцати, на всякий случай.

Убедившись, что рыжая макушка Мардин окончательно исчезла, я развернулась и пошла в противоположную сторону, к той части ярмарки, куда приличные барышни обычно заглядывали разве что по ошибке.

Ряд скупщиков и ростовщиков ютился в узком проулке за мясными лавками, там, где мостовая превращалась в жидкую грязь, а запах прогорклого жира забивал всё остальное. Три лавки подряд, с мутными окнами и тяжёлыми дверями. Над каждой висела потемневшая от времени вывеска с весами.

Я выбрала среднюю, потому что в крайних было слишком людно. Колокольчик над дверью звякнул, когда я вошла.

Внутри было тесно и сумрачно. Прилавок из тёмного дерева, заваленный мелким товаром, весы с медными чашками, полки со всяким хламом до потолка. За прилавком сидел сам хозяин, сухой старик с жёлтыми от табака пальцами и маленькими, цепкими глазами, которые ощупали меня с головы до ног за те две секунды, пока я закрывала дверь.

Он сразу понял, что я здесь впервые. По шляпке, по ткани платья, по тому, как я неуверенно оглядывалась. Молодая дворянка в лавке скупщика, классическая жертва. Я видела, как в его глазах мелькнул тот особый, сытый интерес, будто кот смотрит на мышь, сунувшую нос из норы.

— Чем могу служить, миледи? — голос был сладким и скрипучим, как несмазанная петля.

Я молча достала из кармана носовой платок, развернула его на прилавке. Стрекоза блеснула золотом и зелёными искрами изумрудов в тусклом свете лавки.

Старик потянулся к ней, но я накрыла брошь ладонью.

— Сначала цена.

Он поднял на меня глаза. Что-то в моём голосе, видимо, слегка его озадачило, потому что сладость из его тона чуть схлынула.

— Позвольте хотя бы осмотреть.

Я убрала руку. Он взял брошь, поднёс к глазам, повертел, поскрёб ногтем эмаль, попробовал золото на зуб. Достал откуда-то из-под прилавка увеличительное стекло и долго рассматривал изумруды, покачивая головой с видом человека, которому принесли дохлую кошку и просят за неё цену породистого скакуна.

— Работа грубоватая, — произнёс он наконец, откладывая стекло. — Золото низкой пробы. Камни мелкие, с включениями. Двадцать империалов.

Двадцать.

У меня свело челюсть. Бабушкина брошь, работа столичного мастера, золото и настоящие изумруды. Двадцать. Этот жук занизил цену вдвое, а то и втрое.

— Сорок пять, — сказала я ровным голосом. — Золото высокой пробы, камни чистые. Вы это прекрасно видите.

Старик покачал головой с деланным сочувствием.

— Милая барышня. Я в этом деле сорок лет. Эмаль потрескавшаяся, крепление расшатано, камни, уж простите, на рынке такие по десятке за горсть. Двадцать пять, и я делаю вам огромное одолжение.