Книга Тебя никто не пощадит, страница 12 – Майарана Мистеру

Я вытаскивала платья одно за другим и безжалостно бросала их на кровать. Рюши, многослойные оборки, нелепые банты, кричащие, режущие глаз цвета. Гардероб послушной идиотки. Я перебирала эти дорогие тряпки, которые Мардин так заботливо помогала мне выбирать, и кривилась. Из всего этого вороха я отложила в сторону лишь несколько самых простых, темных и закрытых нарядов. Остальное можно было смело пускать на половые тряпки. Мне нужна будет новая одежда. Удобная. Практичная. Такая, в которой можно ездить верхом и ходить по грязным улицам, не привлекая внимания.

Когда снизу раздался звон колокольчика, созывающего к обеду, я переоделась в строгое темно-серое платье и вышла из комнаты.

Но до столовой я так и не дошла. Снизу донеслись крики и грохот опрокинутой медной подставки для зонтов.

В парадном холле двое наших самых крепких лакеев пытались выкрутить руки высокому, страшно худому мужчине в грязной, рваной одежде. От него разило дешевым кислым пойлом так, что запах поднимался на второй этаж, но сопротивлялся он с неистовой силой.

— Пустите! Руки убери, щенок! — хрипел мужчина, отчаянно упираясь сбитыми сапогами в мраморный пол. — Зови хозяина! Пусть спустится и посмотрит мне в глаза!

— Пошел вон, пьянь, — пыхтел один из лакеев, толкая его к выходу. — Барон велел гнать тебя в шею, если еще раз появишься.

— Барон?! Ваш барон — вор и лжец! — мужчина дернулся так резко, что едва не сбил лакея с ног. В его сорванном голосе звенело чистое, ничем не замутненное отчаяние. — Глэй! Ты слышишь меня, ублюдок?! Ты пятнадцать лет моей безупречной службы в грязь втоптал! Ты свои растраты на меня повесил! Моя жена… из-за тебя она на улице! Будь ты проклят, Глэй! Ты подавишься этим золотом! Дай мне только…

Тяжелый кулак второго лакея ударил его под дых, обрывая фразу. Мужчина согнулся пополам, захлебываясь кашлем.

Я остановилась на лестнице, скрытая полутенью колонны. Неподалеку у стены жались друг к другу две горничные, с любопытством и страхом наблюдая за сценой.

— Опять господин Риган явился, — ахнула одна из них, прикрывая рот ладонью. — Совсем умом тронулся от пьянства.

— Тише ты! — шикнула на нее вторая. — Услышат. И всё равно не верю я, что он у хозяина деньги крал. Он же честнейший человек был, каждую медную монету в дом нес. Если бы и правда проворовался, давно бы сбежал из столицы с деньгами. Разве стал бы он сюда заявляться в таких лохмотьях, рискуя каторгой?

Риган.

Я всмотрелась в лицо пьяницы, искаженное гневом и болью. Из-под слоя уличной грязи, глубоких морщин и спутанной седой бороды проступили знакомые черты. В глубоком детстве господин Риган казался мне самым добрым человеком в этом доме, не считая мамы. Он всегда приносил мне мятные леденцы, когда приходил с отчетами к отцу, и у него были такие же лучистые, теплые морщинки в уголках глаз, как у моего деда Диваля.

Лакеям наконец удалось подхватить обмякшего Ригана под руки и вышвырнуть его на крыльцо. Тяжелые дубовые двери с грохотом захлопнулись, отрезая его глухие стоны. В холле повисла тишина. Горничные тут же прыснули в разные стороны, делая вид, что усердно протирают пыль с перил.

Я смотрела на закрытую дверь, и внутреннего отторжения или брезгливости к пьянице не было. Только холодное, кристально ясное понимание.