Книга Проклятие рода Прутяну, страница 94 – Лизавета Мягчило

Опря рассмеялся над собственным дурным положением. Сколько прошло времени, прежде чем урок окончился? Прежде чем он вновь остался один?

Гул крови и хруст ребер не позволили расслышать другие шаги – настоящие, отдающиеся по полу едва ощутимой вибрацией. Шли двое.

— Ух и здорово Хозяин поработал, ты только посмотри… – Благодушный хохот соломонара ударил по перепонкам, Иоска замер, не поднимая головы от пола. Он знал, что последует дальше: месяц на воде и плесневелом хлебе, два – за переписыванием соломонарских писаний, три – линчуя себя плетью, разрывая шкуру, выказывая раскаяние и преданность. Он видел, что делают с псевдосоломонарами, почти все ломались. А остальные уходили в небытие, охваченные адским пламенем.

Выбраться из пойманных не удавалось никому. Сломленные, они шли вперед с пустыми взглядами, повторяли все требуемое механическими куклами. Никто и никогда не решился бы навлечь на себя ярость Хозяина сразу после поимки. Все выжидали, надеялись на шанс, хотя бы крошечный шанс на побег.

Только слабоумный решился бы полуживым пробиваться через соломонаров Шаломансы к желанной свободе. К выходу.

О, он слабоумным определенно был.

— Ты погляди, сдох, что ль?

— Не может такого быть. – В голосе второго колдуна послышалось напряженное сомнение. – Велено же: морду смазливую содрать, в положенную одежду переодеть, в пеклову клеть затянуть. Простил его великодушный Хозяин, простил. Каждого ребенка родитель ремнем оприходует, если тот шкодит сильно. Красавчик, считай, ремня получил. Не мог он на тот свет отбыть, четыре века безумцу же.

В воздухе повисло напряжение, Иоска окаменел. Терпел каждый щелчок, каждый поворот предавшего его сустава, повинующегося чужой силе. Если бы дьявол велел его телу расползтись по органам, оно бы так и поступило…

— Без сознания, небось. – Утешая себя и напарника, колдун ударил по ребрам Иоски босыми пальцами с отросшими крупными ногтями. Тот не шевельнулся. – Ты это, панику мне не наводи, проверь-ка сердечко у этого пугала, я пока серьгу уберу, бесит блестяшка, сил моих нет, ажно дергает, понавешал…

Ему пришлось действовать быстро. Стоило лопатке с треском встать на место, Опря выбросил руку вперед, хватая переворачивающего его соломонара за седую нечесаную бороду. Резкий рывок, удар о стену, и по кулаку потекла липкая кровь, колдун осел, успев выдавить из себя лишь удивленный сип. Второй молча ринулся к выходу, Опря едва успел поставить ему подсечку.

Здесь, в школе колдунов, их учили терпеть боль и ее причинять. Их учили языкам всего живого, в их сумы складывали молотки для создания града, шепот ветра и грохот грома. Их наставляли, показывали, как приноровить любую стихию, как словом скрутить в узел человека. Но никого из соломонаров не учили уворачиваться от тяжелого кулака, летящего в зубы.

Считалось, что дьявол защитит своих детей от чужих дурных помыслов и дел. Только он никогда не лез в разборки в собственной проклятой песочнице. Соломонар закричал, заставляя Иоску подтянуться вперед, забросить свое тело с матраса на трепыхающегося старика, ударяя его лбом об пол и неуверенно садясь сверху. Шатаясь, ощущая, как мир плывет кругом, он ударил один раз, за ним другой, пока не услышал, как с влажным хрустом пробивается об пол, вминается в череп переносица. Тот забулькал, задергались в агонии дряблые, покрытые язвами руки. И старик затих.