Книга Попаданка в тело обреченной жены, страница 77 – Юлий Люцифер

— Но дошло, — сказала я.

Она молчала.

И в этой тишине я вдруг очень ясно увидела, что разговор окончен. Не потому, что мне стало легче. Потому, что теперь я знала ее истинный нерв.

Не любовь к нему.

Ненависть ко мне.

И это делало все проще.

Потому что с любовью еще можно было бы воевать сердцем. С ненавистью — только точностью.

— Уходите, — сказала я.

Она не двинулась сразу.

Потом очень тихо спросила:

— Вы правда меня никогда не простите?

Я посмотрела прямо.

— Я бы еще могла простить женщину, которая любила не того мужчину. Но не женщину, которая молча примеряла чужую жизнь, пока ее хозяйку стирали в комнатах наверху.

После этого она вышла.

Дверь закрылась мягко.

Я осталась одна в кресле у окна и только тогда позволила себе выдохнуть по-настоящему.

Не из жалости к ней.

Из окончательной ясности.

Соперница призналась не в любви к нему, а в ненависти ко мне.

А значит, я наконец увидела весь рисунок до конца.

Меня убивали не ради большой страсти.

Не ради роковой женщины.

Не ради любви, которую все оправдывают слишком легко.

Меня убивали ради порядка, удобства, будущего дома — и женской зависти к месту, которое слишком многие решили делить еще до моей смерти.

Теперь у меня не осталось ни одной лишней иллюзии.

А это всегда опаснее любой ярости.

После разговора с Лиорой дом стал еще тише.

Не внешне.

Внешне все оставалось прежним — те же коридоры, те же шаги слуг, тот же тяжелый свет в окнах, тот же запах старого камня, воска и закрытых комнат. Но я уже научилась отличать обычную тишину большого замка от другой — той, в которой люди перестают говорить не потому, что им нечего сказать, а потому, что все самое важное уже слишком близко подошло к поверхности.

Теперь я знала о Лиоре главное.

Не любовь.

Не жертвенность.

Не нелепая страсть к мужчине, за которого женщина будто бы готова была бороться.

Нет.

Ей нужно было мое место.

И от этого вся история становилась не красивее, а гаже. Потому что страсть хоть иногда делает людей безумными на время. А вот холодная женская зависть к дому, имени, положению и стулу у хозяйского места за столом обычно действует куда трезвее и потому опаснее.

В тот вечер я долго сидела у окна, перебирая бумаги, которые уже собрала против них.

Письмо Мирен из шкатулки.

Листы из башни.

Заключение о “временной недееспособности”.

Записка Эвелин о том, что меня нужно успеть удержать в рамках болезни до совета.

Все это уже складывалось не просто в картину предательства. В механизм. Дом, где молодую женщину сначала делают неудобной, потом слабой, потом юридически не вполне способной, а после этого начинают мягко подводить к ее месту новую фигуру, чтобы все выглядело не как замена, а как естественное облегчение для измученного рода.

И все равно, несмотря на все эти бумаги, на склянки, на признания, на башню, на Лиору, во всей истории оставалась одна рана, которую я еще не до конца решалась тронуть.

Рэйвен.

Не потому, что я все еще искала для него оправдание.

Нет.

Слишком многое уже было названо слишком прямо. Он знал о любви Мирен. Знал, что она слабеет, боится, перестает доверять лекарю, пишет куда-то, рвется к своим комнатам и башне. И все равно слишком долго не выбирал ее до конца. Этого было достаточно для вины.