Книга Попаданка в тело обреченной жены, страница 80 – Юлий Люцифер

— Потому что другого у меня нет.

Мы замолчали.

Огонь в камине треснул сухо, как ветка под сапогом. За окнами ветер шевелил голые ветви. Дом спал или притворялся спящим, а в моей комнате наконец звучала та правда, которую Мирен, возможно, слишком долго ждала от него и так и не дождалась вовремя.

Он опоздал спасти прежнюю жену.

Но не позволил убить меня.

И именно в этой страшной двойственности теперь жила вся наша новая связь.

Не любовь.

Не прощение.

Не восстановление брака.

Хуже и точнее.

Общий фронт, в котором один из нас уже однажды подвел слишком смертельно, а второй пока только решает, можно ли использовать его силу, не отдав за это душу обратно.

— Я не стану вас прощать за нее, — сказала я.

— И не должен.

— И если вы хоть раз снова решите, что мне лучше не знать часть правды ради дома, совета или вашей собственной совести, я буду считать вас таким же врагом, как Эвелин.

— Справедливо.

— И если мне придется вынести это наружу, мне все равно, на чье имя упадет позор первым.

— Я знаю.

Вот так.

Не спорил.

Не просил пожалеть дом.

Не призывал подумать о фамилии.

Не прятался за “мы сами разберемся”.

И, возможно, именно из-за этого я впервые не захотела вытолкнуть его за дверь немедленно.

Не из теплоты.

Из расчета.

Потому что мужчина, который уже признал, что опоздал к одной женщине, может быть гораздо жестче со всеми, кто теперь попробует довести вторую до того же конца.

— Хорошо, — сказала я наконец. — Тогда докажите.

— Что именно?

— Что вы действительно не позволите убить меня теперь не потому, что жалеете об одной ошибке, а потому, что наконец выбрали сторону.

Он посмотрел долго.

Потом кивнул.

— Докажу.

Когда он ушел, я еще долго сидела с письмом Мирен на коленях.

Той самой запиской, которая пришла к нему за три недели до перевода в северное крыло и не заставила его встать вовремя.

Вот в чем и заключалась вся правда нашей книги сейчас: прежнюю жену он уже потерял в тот момент, когда предпочел не делать выбор. И никакой яд, никакая сестра, никакая бумага не страшны так, как это мужское промедление, в котором женщина еще любит, еще надеется, а дом уже живет дальше без нее.

Но меня он больше не отдаст.

Не потому, что заслужил второй шанс.

Потому, что первого для Мирен он уже не пережил до конца.

И теперь ему либо воевать, либо окончательно утонуть в собственной вине.

А мне оставалось только решить, можно ли использовать эту вину как оружие, не позволив ей снова стать моей слабостью.

После письма Мирен, которое Рэйвен хранил у себя три недели и не прочел как крик о спасении вовремя, а как еще один женский срыв, я не спала до рассвета.

Не потому, что плакала.

Не потому, что в груди вдруг проснулась жалость к нему.

Хуже.

Потому, что окончательно поняла: все, что делали со мной в этом доме, слишком долго держалось не только на яде, бумагах и тихих заговорах. На мужском промедлении тоже. На той страшной, взрослой паузе, в которой женщина все еще надеется, а мужчина все еще выбирает не решать.

И именно это осознание вдруг сделало меня спокойнее.

Не мягче.

Спокойнее.

Потому что после него уже не оставалось последней внутренней путаницы. Не было смысла задаваться вопросом, кого именно здесь винить сильнее — Эвелин, лекаря, Ротвелла, Лиору, Вардена или Рэйвена. Все они были частями одного и того же механизма. Просто кто-то подливал, кто-то подписывал, кто-то уступал место, кто-то молчал, кто-то тянул, кто-то ждал, пока дом станет чище без меня.