Книга Попаданка в тело обреченной жены, страница 76 – Юлий Люцифер

Я слушала и вдруг поняла: да.

Вот он, последний нерв ее роли.

Лиора не любила Рэйвена настолько, чтобы идти на все ради него. Она ненавидела меня достаточно, чтобы согласиться стать мягкой тенью будущего, где мое место освободится. И в этом было что-то куда более отвратительное, чем банальная любовная интрига. Потому что с любовью хотя бы спорят сердцем. С завистью — уже только силой.

— Значит, вы не хотели его, — сказала я. — Вы хотели мое место.

Она смотрела прямо.

— Да.

Именно это “да” и стало для меня окончательным ответом на все ее светлые платья, опущенные глаза и тихие фразы за столом. Не мужчина. Место. Статус. Имя. Право быть не приглашенной, а законной.

А я для нее была не соперницей в любви.

Препятствием.

Вот почему ей было так легко сидеть у моего стола, пока меня поили настоем. И вот почему сегодня она пришла. Не просить прощения. Сбросить с себя часть того образа, в котором ее использовали, и, возможно, впервые увидеть, что я уже не та женщина, на фоне которой можно красиво быть новой, тихой и уместной.

— И что теперь? — спросила я.

Лиора растерялась.

Вот этого, кажется, не ждала.

Наверное, думала, что я ударю, велю выгнать, скажу, что она грязь. Может, даже рассчитывала на это. Потому что женская ярость легче. Ее проще пережить. А вот вопрос “что теперь?” в ответ на признанную ненависть всегда возвращает человека к самому себе.

— Я не знаю, — сказала она.

— Тогда я скажу.

Я встала.

Медленно. Спина ныла, в ногах жила слабость, но теперь тело уже слишком хорошо знало: есть моменты, когда встать значит победить даже раньше, чем произнесешь слова.

Лиора невольно отступила на полшага.

Хорошо.

Пусть видит.

Не больную. Не тень. Живую женщину, которую не успели выдавить из собственной жизни.

— Вы больше не сядете за мой стол, — сказала я. — Не потому, что я ревную вас к нему. Мне уже достаточно известно, чтобы не путать мужскую слабость с любовным выбором. Вы не сядете туда потому, что это место вы примеряли не сердцем, а завистью.

Она побледнела.

Я продолжила:

— И еще. Если вы действительно хотите выйти из той роли, которую для вас подготовили Эвелин и дом, вы сделаете ровно одно. Дадите письменное показание о том, кто и зачем ввел вас в хозяйскую часть дома при живой жене.

Теперь уже она уставилась на меня так, будто я ударила не словом. Потому что да — вот где проходит настоящая граница. Ненавидеть удобно. Признаваться удобно, пока это выглядит почти трагической исповедью. А вот поставить подпись под собственной роли в чужом преступлении — совсем другое.

— Я… не могу, — выдохнула она.

— Тогда можете уходить.

— Вы не понимаете…

— Нет, это вы не понимали. Меня хотели не просто убрать. Меня хотели официально сделать ничем, пока вы сидели у моего стола и учились, как выглядит чужое место изнутри.

Она сжала пальцы в кулак.

На глазах выступили слезы. Не те, что вызывают жалость. Те, которые приходят, когда человек наконец упирается в цену своей роли.

— Я не думала, что все зайдет так далеко, — сказала она.

Я почти улыбнулась.

Потому что вот он — вечный хор всех, кто стоит рядом с злом, пока оно удобно.

Не думала.

Не знала.

Хотела лучшего.

Верила в другое.

А потом внезапно оказывается, что женщина уже едва дышит, письма изымают, совет готовят, а твое собственное платье уже подобрано под стол, за который ты так мечтала сесть.