Книга Попаданка в тело обреченной жены, страница 7 – Юлий Люцифер

— Чашка, — сказала я тихо. — Что-то пить… очень сладкое…

Он застыл.

Не знаю, был ли этот миг заметен кому-то другому. Но я его увидела. В его лице мелькнуло не удивление. Напряжение человека, который надеялся, что какая-то часть истории останется запертой глубже.

— Лекарство, — ответил он.

Слишком быстро.

— Вы уверены? — спросила я.

Он молчал.

Я смотрела и чувствовала: нет. Не уверен. Или знает больше, чем хочет сказать. Возможно, не о самом яде — если это был яд. Но о том, что путь к моей “болезни” был не таким простым и естественным, как мне пытались продать с самого пробуждения.

— Кто давал мне это лекарство? — спросила я.

— Лекарь.

— Не служанка? Не Эвелин? Не вы?

Вот теперь его лицо стало по-настоящему жестким.

— Хватит.

Именно это слово убедило меня сильнее любого признания.

Потому что, если бы мои вопросы были безумным бредом женщины, едва очнувшейся от лихорадки, меня бы успокаивали. Укладывали. Уговаривали. А меня оборвали.

Значит, хотя бы часть того, что я нащупывала, была опасно близка к реальности.

— Нет, — сказала я. — Не хватит. Я лежала здесь и умирала, пока вы все вокруг ждали нужного исхода. И теперь хотите, чтобы я просто приняла это как “болезнь”? Слишком поздно.

Он посмотрел на меня очень внимательно.

Слишком.

И от этого взгляда по спине прошел холод. Потому что только теперь я поняла до конца: этот мужчина не просто не рад моему пробуждению. Он решает. Прямо сейчас, глядя на меня, решает, что делать с живой женой, которая, возможно, ничего не помнит — но уже не ведет себя так, как должна бы.

— Ты и правда ничего не помнишь, — сказал он.

Не вопрос.

Почти вывод.

— Нет.

Он кивнул.

И это движение почему-то испугало меня сильнее всех предыдущих. Потому что в нем не было ни облегчения, ни боли. Только новая, быстрая внутренняя работа.

— Тогда слушай внимательно, Мирен, — произнес он. — Пока ты не встанешь на ноги, ты будешь делать ровно то, что скажу я. Не пить ничего без меня. Не говорить ни с кем наедине, кроме служанки. И не выходить из комнаты.

Я уставилась.

— Это забота?

— Это необходимость.

— Для кого?

Он не ответил.

Вот оно.

Женщина, очнувшаяся почти с того света, спрашивает мужа, для кого именно ее изоляция является необходимостью, а тот не может сказать “для тебя” без паузы. Этого мне было достаточно.

— Вы боитесь, что я умру? — спросила я.

Он смотрел молча.

Я чуть наклонила голову.

— Или боитесь, что я останусь жива?

И вот тут я увидела это окончательно.

Не в словах. В глазах.

Моя смерть была бы для него удобнее моей жизни.

Не радостнее. Не желаннее. Удобнее.

Потому что мертвая жена — это траур, порядок, завершение, готовая история. А живая жена, которая ничего не помнит и при этом уже задает опасные вопросы, — это хаос. Угроза. Сбой.

— Ты еще слишком слаба, чтобы понимать, во что лезешь, — сказал он.

— Возможно. Но вы, похоже, слишком хорошо понимаете, куда я уже смотрю.

Он отвернулся первым.

На долю секунды.

А потом снова стал тем самым — сдержанным, темным, почти непроницаемым.

— Отдыхай, — сказал он.

— Нет.

— Мирен.

— Нет. Не пока вы не скажете мне правду.

Он сделал шаг к двери.

Остановился.

Не оборачиваясь, произнес:

— Правда в том, что, если хочешь выжить, тебе придется научиться молчать.

После этого ушел.

Дверь закрылась мягко, почти бесшумно.