Книга Попаданка в тело обреченной жены, страница 6 – Юлий Люцифер

— И от чего все это началось?

Он молчал.

Опять.

Я медленно провела пальцами по покрывалу.

Чужая ткань, чужая комната, чужой мужчина, чужое имя. Но ощущение лжи было слишком знакомым, чтобы не распознать его сразу.

— Вы ведь понимаете, что я слышу это молчание не хуже слов? — спросила я.

— Ты едва очнулась.

— Именно поэтому у меня есть редкое преимущество. Я еще не привыкла к вашим удобным версиям.

Вот после этой фразы он впервые по-настоящему изменился в лице.

Не сильно.

Но в нем вдруг проступило нечто темное, опасное, как если бы я не просто сказала дерзость, а случайно ткнула пальцем в ту часть реальности, о которой ему самому не хотелось думать слишком прямо.

— Осторожнее, Мирен, — произнес он тихо.

Я подняла взгляд.

— Почему? Потому что я слаба? Или потому что начинаю задавать слишком правильные вопросы?

Тишина.

Почти осязаемая.

И в этой тишине я вдруг остро, почти кожей почувствовала: да, моя смерть действительно была бы для него удобнее моей жизни.

Не потому, что он ненавидел жену.

Хуже.

Потому, что живая я ломала что-то важное. Может, планы. Может, договоренности. Может, его собственную внутреннюю конструкцию, в которой он уже успел пережить меня как обреченную и расставить жизнь дальше без меня.

— Ты изменилась, — сказал он.

Голос все тот же. Сдержанный. Но теперь я уже слышала за ним другое — настороженность.

Хорошо.

Значит, он и правда видел: перед ним не та женщина, которую оставили тихо умирать в этой кровати.

— Возможно, — ответила я. — А вот вы выглядите как человек, которому моя перемена не по вкусу.

— Ты говоришь странные вещи.

— А вы слишком осторожно говорите обычные.

Он оттолкнулся от камина и медленно подошел ближе.

Не настолько, чтобы коснуться. Но теперь я могла видеть его лучше. Темные волосы, откинутые назад. Усталое лицо мужчины, привыкшего мало спать и много держать внутри. Резкая линия рта. Тень под глазами. И взгляд — самое опасное. Не злой. Это было бы проще. Слишком собранный. Слишком расчетливый для мужа, который только что увидел воскресшую почти из мертвых жену.

— Ты меня не помнишь? — спросил он.

Я честно ответила:

— Нет.

Он смотрел еще секунду.

Наверное, проверял. По лицу. По голосу. По телу. И вот тут мне впервые стало по-настоящему тревожно. Потому что одно дело — не помнить эту жизнь самой. Другое — оказаться напротив человека, который уже понимает, что жена очнулась не просто после болезни. В ней будто не хватает той, прежней, покорной логики.

— А себя? — спросил он.

— Себя тоже нет.

Не знаю, зачем я это сказала.

Может, потому, что устала держаться за видимость контроля. Может, потому, что в этом доме ложь уже успела обжиться до меня, и мне не хотелось начинать свою жизнь здесь с той же ткани.

Он опустил взгляд на мои руки.

На синяки на запястьях.

Потом снова на лицо.

И неожиданно спросил:

— Что ты помнишь последним?

Я почти ответила “ничего”, но в ту же секунду в голове вдруг вспыхнуло.

Белая чашка.

Слишком сладкий запах.

Женский голос: “До дна”.

Темнота.

Я резко втянула воздух.

Он заметил это сразу.

— Что?

Я подняла на него глаза.

Сердце било слишком быстро.

Не от страха даже. От ощущения, что память не мертва. Она просто лежит где-то под кожей, как засыпанный проход, и иногда вдруг дает о себе знать не образом даже — вспышкой.