Книга Попаданка в тело обреченной жены, страница 61 – Юлий Люцифер

Рэйвен не шелохнулся.

Только его пальцы сжались на стекле так сильно, что, казалось, сейчас оно лопнет прямо в ладони.

— Ты сошла с ума, — сказал он.

И вот здесь впервые ошибся.

Потому что нет. Эвелин не была безумной. В этом и состоял весь ужас. Она была слишком разумной. Слишком спокойной. Слишком уверенной в своем праве довести чужую жизнь до нужной формы ради порядка, дома и будущего.

— Нет, — сказала я тихо. — Она как раз слишком хорошо понимает, что делает.

Эвелин перевела на меня взгляд.

Глаза у нее стали почти прозрачными. Не от слез. От холода.

— Ты не понимаешь, что происходит, Мирен. Дом нельзя было оставить в твоем состоянии. После мальчика ты перестала быть…

— Удобной? — перебила я.

— Способной.

Я даже не сразу ответила.

Потому что это слово ударило слишком точно. Вот как они это называли. Не больной. Не сумасшедшей. Неспособной. Женщина, потерявшая ребенка, начавшая задавать неудобные вопросы, переставшая доверять лекарю и письмам, переставшая быть спокойной. Очень удобно объявить ее неспособной — и дальше уже можно ограничивать, лечить, переселять, готовить совет и новую хозяйку.

— А вы, значит, были очень способны, когда решали, сколько мне еще осталось до зимы? — спросила я.

Рэйвен резко повернулся к ней.

— До зимы?

Все.

Попало.

Потому что в его лице мелькнуло то, чего я ждала и боялась одновременно: не просто злость. Сборка. Человек слишком быстро начинает соединять разрозненные куски в одно целое.

Эвелин это увидела тоже.

И впервые за весь разговор на ее лице проступило нечто почти человеческое. Не раскаяние. Раздраженная поспешность человека, у которого уходит почва.

— Она все равно бы не выдержала совет, — сказала она. — Ты видел ее. Ты жил с ней. Ты знаешь, в кого она превратилась после смерти ребенка.

— В женщину, которую вы всеми силами добивали, пока называли это заботой, — сказал я.

Рэйвен не отрывал взгляда от сестры.

— Ты переписывалась с Ротвеллом? — спросил он.

Она не ответила.

— Ты писала ему о совете, о переводе хозяйства и о Лиоре?

Молчание.

— Ответь.

На этот раз голос у него был не просто жестким.

Страшным.

Тихий голос мужчины, который наконец понял, что преступление происходило не где-то рядом с ним в доме. Внутри его собственной семьи. И что он сам слишком долго был тем, кто своей слепотой делал его возможным.

— Да, — сказала Эвелин.

Нисса закрыла рот рукой.

А я не почувствовала ни триумфа, ни облегчения.

Только ледяную усталость. Потому что именно этого и ожидала. Просто одно дело — знать. Другое — слышать вслух.

— И лекарь? — спросил Рэйвен.

— Делал то, что ему велели.

— Кто велел?

Пауза.

На очень короткий миг мне показалось, что она назовет не только себя. Вардена. Ротвелла. Еще кого-то. Но Эвелин слишком много лет жила в логике дома, где спасают не души, а конструкции. И потому ответила ровно так, как отвечают люди ее склада, когда рушится все: берут на себя столько, сколько позволит удержать остальное.

— Я.

Рэйвен смотрел на нее так, будто впервые видел.

Может быть, так и было. Потому что пока мужчина живет внутри семейного порядка, ему очень легко не различать, где заканчивается властная, разумная, тяжелая сестра и начинается женщина, которая способна поить чужую жену настоем до тихого исчезновения.

— Вон, — сказал он наконец.