Книга Попаданка в тело обреченной жены, страница 62 – Юлий Люцифер

Эвелин усмехнулась.

Странно. Почти устало.

— Ты всерьез думаешь, что теперь все так просто? Выгонишь меня — и дело кончено?

— Вон, — повторил он.

— А что ты скажешь на совете? Что не заметил, как твоя жена годами умирала у тебя под носом? Что верил мне? Лекарю? Бумагам? Что тебе было легче считать ее слабой, чем живой и неудобной?

Это был удар.

Жестокий.

Но точный.

И я увидела по лицу Рэйвена: да, попала. Потому что именно этим и страшны такие люди, как Эвелин. Даже когда ты разоблачаешь их, они все равно успевают ткнуть пальцем туда, где правда болит сильнее всего.

— Вон, — сказал он в третий раз.

На этот раз она не спорила.

Только посмотрела на меня.

Очень внимательно.

И в этом взгляде уже не было ни мягкой заботы, ни холодного превосходства. Только чистая, неприкрытая ненависть человека, которому сорвали слишком долгую и слишком хорошо продуманную работу.

Потом вышла.

Дверь закрылась.

В комнате остались только мы с Рэйвеном и Нисса, тихо плачущая у стены.

Он поставил склянку на стол и очень медленно провел ладонью по лицу.

Не устало.

Как будто пытался стереть с себя что-то, что уже въелось под кожу.

— Нисса, — сказал он, не оборачиваясь. — Позови старого аптекаря из нижнего поселка. Не лекаря дома. Его. И никому больше ни слова.

Она кивнула и исчезла.

Только тогда он повернулся ко мне.

Мы смотрели друг на друга молча.

Слишком много уже было сказано. Слишком многое рухнуло. И, наверное, именно поэтому в комнате теперь стояла не победа.

Последствие.

— Ты в порядке? — спросил он.

Глупый вопрос.

Почти смешной.

Но странно — я не разозлилась.

Потому что в его голосе впервые не было ни привычки распоряжаться, ни попытки уложить меня в роль слабой жены. Только запоздалый ужас человека, который осознал, что еще немного — и он бы действительно не успел.

— Нет, — сказала я честно.

Он кивнул.

Как будто другого и не ждал.

Потом подошел ближе.

На этот раз медленнее.

Без права на властное движение. Почти осторожно.

— Я не позволю им к тебе больше приблизиться, — сказал он.

Вот и все.

Не “все будет хорошо”.

Не “я разберусь”.

Не “ты в безопасности”.

Честнее.

Не позволю приблизиться.

Это было мало для искупления.

Мало для доверия.

Мало для любви.

Но достаточно для одного важного факта: он впервые встал не рядом со мной, не над ситуацией и не после уже случившегося ущерба.

Между мной и теми, кому моя смерть была нужна.

И именно поэтому я не оттолкнула его, когда он наклонился, поднял с пола упавшую накидку и молча накинул мне на плечи.

Не из слабости.

Из понимания.

Сегодня он наконец сделал то, что должен был сделать давным-давно.

Не объяснить.

Не оправдаться.

Закрыть собой проход.

Слишком поздно для прощения.

Но не слишком поздно для войны.

А теперь эта война становилась общей, хочет он того или нет.

После того как Рэйвен впервые встал между мной и Эвелин не словом, не поздним сомнением и не усталой мужской осторожностью, а телом, приказом и прямым выбором стороны, дом затих.

Не успокоился.

Затаился.

Это чувствовалось почти физически: в том, как слуги перестали смотреть в глаза дольше мгновения, как шаги в коридоре стали короче и осторожнее, как никто больше не приносил мне ничего без Ниссы и как сама Нисса теперь входила в спальню не просто с испугом, а с новым, почти болезненным вниманием ко всему — к чашкам, к воде, к ткани на подносе, к письмам, которые я успела перепрятать, к любому шороху у двери.