Книга Попаданка в тело обреченной жены, страница 60 – Юлий Люцифер

Медленно.

И в ее лице впервые не осталось даже следа показной мягкости.

— Ты не понимаешь, с чем играешь.

— Нет, — ответила я. — Это вы слишком долго были уверены, что понимаю слишком мало.

Она поставила чашку на столик.

Не резко.

Точно.

Как будто и здесь, даже в минуту срыва, не могла позволить себе выглядеть женщиной, которая теряет лицо. Хорошо. Значит, и сейчас будет действовать не яростью, а расчетом. А с расчетом проще воевать, если уже начал видеть его форму.

— Выпей сама, — сказала она.

Я почти усмехнулась.

— А вы так уверены, что это лекарство, что готовы уступить мне право выбора?

На миг ее глаза изменились.

Всего на миг.

Но мне хватило.

Потому что именно так выглядит не просто раздражение. Осечка. Она ожидала упорства, слез, слабости, возможно, даже истерики. Но не того, что я стану бить в саму механику ее игры.

— Довольно, — произнесла она.

И тут я увидела, как ее пальцы двинулись к склянке.

Не за чашкой.

За самой бутылочкой.

Чтобы налить больше.

Вот и все.

Вот та точка, после которой уже нельзя было делать вид, будто я преувеличиваю, а она просто переживает о моей жизни. Если человек после прямого отказа тянется не убрать опасную вещь, а усилить дозу, у него больше нет даже слабой защиты в словах о благе.

Я оттолкнула столик прежде, чем успела подумать.

Чашка качнулась.

Темная жидкость плеснула на скатерть и пол. Склянка ударилась о край и покатилась, но не разбилась. Эвелин отпрянула. Нисса вскрикнула.

И именно этот звук спас мне, возможно, жизнь.

Потому что в следующее мгновение дверь распахнулась.

Рэйвен вошел быстро, без стука, и на его лице было то выражение, которое я уже начала узнавать как самую опасную форму мужской решимости: не крик, не ярость, не паника. Собранная, холодная мгновенность человека, который увидел достаточно и потому больше не будет разбираться на словах, кто именно перешел границу первым.

Он посмотрел на пол.

На пролитую жидкость.

На склянку у ножки столика.

На Эвелин, стоящую слишком близко к моей постели.

На меня.

И все понял.

— Отойди от нее, — сказал он.

Не “Эвелин”.

Не “что здесь происходит”.

Сразу — отойди.

Вот это и было новым.

Не разбор. Выбор стороны.

Сестра медленно выпрямилась.

— Ты вовремя, — сказала она с ледяным спокойствием. — Твоя жена опять устроила сцену из лечения.

Рэйвен даже не посмотрел на нее.

Подошел к столику, поднял склянку, поднес к свету, вдохнул запах и лицо его стало таким жестким, что даже мне на секунду стало трудно дышать.

— Это не то, что лекарь приносил вчера, — сказал он.

Эвелин молчала.

И в этом молчании было уже слишком много.

Никакой отговорки.

Никакого возмущения.

Никакого “ты сам не понимаешь, что говоришь”. Только та плотная, опасная тишина людей, которых поймали не на слове, а на действии.

— Я спросил, — произнес он, оборачиваясь, — почему здесь другая склянка.

Эвелин посмотрела прямо.

— Потому что прежняя не действовала достаточно быстро.

Нисса тихо застонала у стены.

А я почувствовала, как весь мир на секунду сжался до одной точки. Не из-за признания даже. Хуже. Из-за спокойствия, с которым оно прозвучало. Не оправдание. Не вспышка. Простая деловая констатация. Как будто речь не о жене брата, а о методе, который оказался слишком медленным для нужного результата.