Книга Попаданка в тело обреченной жены, страница 55 – Юлий Люцифер

— Вы были слепы, — сказала я.

— Да.

— И трусливы.

— Да.

— И вам было удобнее, чтобы меня не слышали.

Он поднял взгляд.

И это “да” далось ему уже тяжелее.

— Да.

Честно.

Поздно.

Страшно.

Но именно из-за этой честности мне стало почти физически трудно дышать. Потому что в ней не было красивого раскаяния. Только голая, взрослая вина. А голая вина всегда пробирает глубже, чем гладкое “прости”.

— Тогда зачем вы пришли ко мне ночью? — спросила я почти шепотом.

Он молчал так долго, что я уже успела возненавидеть этот вопрос сама.

Потом ответил:

— Потому что я слишком поздно понял, что смотрел на тебя не как на жену, а как на часть дома, которую можно пережидать, пока ей не станет лучше или пока она не исчезнет. И теперь не знаю, как смотреть иначе.

Все.

Вот после этого в комнате как будто стало еще темнее.

Не потому, что его слова были красивыми. Наоборот. Потому, что в них оказалось слишком много точности. Не любовь. Не прозрение. Не “я боялся тебя потерять”. Хуже. Он вдруг увидел, что годами смотрел на женщину рядом как на сложную часть интерьера своей жизни — болезненную, неудобную, живую, но все-таки встроенную в дом, обязанности, ужины и решения. А когда эту часть начали медленно ломать, слишком долго не делал ничего, потому что думал о порядке, а не о ней.

И теперь пришел не к жене.

К женщине, которую не понял вовремя.

Я вцепилась пальцами в подлокотник кресла.

Не из слабости. Чтобы удержать себя от слишком опасной вещи — от жалости к нему.

Потому что, Господи, как же легко женщине пожалеть мужчину именно тогда, когда он наконец начал говорить правду о себе, пусть и самую грязную.

Нет.

Этого я себе позволить не могла.

— Вы хотите прощения? — спросила я.

Он посмотрел прямо.

— Нет.

— Тогда чего?

— Чтобы ты не умерла раньше, чем я успею сделать хоть что-то правильно.

Я усмехнулась.

Горько.

— Все сводится к вашему времени, да?

— Нет, — сказал он тихо. — К твоей жизни.

Я отвернулась к окну.

Луна сдвинулась, и полоска света теперь лежала на ковре, как бледный клинок. Комната казалась почти пустой. Только я, мужчина напротив, письмо без подписи на коленях и вся эта поздняя правда, которой уже некуда было деться.

— Я не знаю, можно ли вам верить, — сказала я.

— Знаю.

— Но и не чувствую, что вы сейчас лжете.

На это он не ответил.

И правильно. Потому что если бы ответил, испортил бы все. Некоторые вещи нужно просто выдержать в тишине, иначе они снова скатятся в красивые слова.

Мы сидели так несколько минут.

Не как муж и жена.

Не как враги.

Слишком сложное состояние для названия.

Потом он встал.

Подошел к двери.

Остановился.

Не оборачиваясь, сказал:

— Завтра я запру восточное крыло не для тебя. Для них.

Я не ответила.

Только когда дверь за ним закрылась, поняла, что дышу слишком быстро.

И дело было не в страхе.

В чем-то гораздо хуже.

Этот мужчина пришел ко мне ночью не как к жене, которую надо успокоить, удержать, защитить, уложить, приказать или вернуть в рамки.

Он пришел как к женщине, которую не смог понять вовремя.

И, возможно, впервые в жизни смотрел на нее без привычной уверенности, что еще успеет все исправить.

Это не делало его невинным.

Не делало менее виноватым.

Но делало опасно живым.

А значит, еще труднее было помнить то, что я обязана была помнить прежде всего: