Книга Попаданка в тело обреченной жены, страница 52 – Юлий Люцифер

— Кому письмо? — спросила я.

Она медленно покачала головой.

— Я не видела имени. Вы закрыли адрес рукой.

Черт.

Но и это было немало. Значит, где-то снаружи есть или был человек, который мог знать о происходящем достаточно, чтобы помочь. А если письма перехватывали потом, то, возможно, этот человек так и не получил главное.

Я снова посмотрела на бумаги.

“До зимнего совета”.

Неопределенность невыгодна дому.

Вопрос с управлением.

Лиора как спокойный образ.

Все это пахло не просто семейной жестокостью. Большим, старым, деловым интересом. Деньгами, землей, влиянием, правом представлять дом, сидеть за его столом, принимать гостей, вести хозяйство и говорить от имени фамилии.

Именно тогда я поняла по-настоящему: Мирен не была обреченной женой случайно.

Ее делали обреченной.

Медленно. Законно. Вежливо. Так, чтобы однажды все в округе сами говорили: бедная леди, она так и не оправилась после смерти ребенка.

А внизу уже стояла бы другая женщина, спокойная, светлая, беспроблемная. Такая, рядом с которой всем внешним лицам действительно “меньше вопросов”.

— Госпожа, — тихо позвала Нисса. — Вам надо убрать это до утра.

Я кивнула.

Но именно в эту секунду в голове вспыхнуло.

Не письмо.

Не кабинет.

Не чашка.

Столовая.

Лиора за столом.

И голос Эвелин, ровный, почти сухой: “Дом должен видеть, что тебе лучше”.

Не почему мне лучше.

Не ради меня.

Дом должен видеть.

Потому что дом уже был зрителем в их заранее продуманной пьесе.

И я сейчас, сама того не желая, сорвала им не только удобный финал, но и весь ход спектакля.

— Они хотели показать меня всем как тихо угасающую, — сказала я.

— Да, госпожа.

— А потом как спокойно замененную.

Нисса молчала.

И этим молчанием подтвердила все.

Я встала с кровати.

Тело протестовало сразу, но теперь слабость уже не казалась главной. Я подошла к камину, положила бумаги на полку и смотрела на огонь.

Сжечь? Нет.

Слишком рано.

Слишком глупо.

Но и держать все в одном месте нельзя.

— Завтра, — сказала я, — ты найдешь мне иглу, нитки и тонкую ткань.

— Зачем?

— Я вшью часть бумаг в подкладку платья.

Нисса уставилась.

— Госпожа…

— Если они решат обыскать комнату, я не хочу проиграть все одной выдвинутой шкатулкой.

Она сглотнула.

Потом кивнула.

Хорошо.

Значит, уже не только боится. Начинает думать вместе со мной.

Это опасно. Но необходимо.

Когда она ушла, я долго сидела одна у камина с бумагами на коленях.

Письмо Мирен из шкатулки.

Лист о переводе в северное крыло.

Письмо о зимнем совете и “молодой родственнице”.

Ключ с башней.

Все это уже не было отдельными уколами. Это была карта.

Неполная. Но достаточная, чтобы увидеть главный контур.

Мою смерть готовили как часть чужого будущего.

Не потому, что все меня ненавидели одинаково.

Потому, что слишком многим было выгодно, чтобы я не дожила до того момента, когда успею сказать что-то вслух, выйти из северного крыла и сорвать им уже почти готовую жизнь.

И именно в этот момент я наконец перестала думать о себе как о случайной попаданке, которой просто не повезло очнуться в чужом теле.

Нет.

Я оказалась в теле женщины, которую методично стирали из собственного дома. И если теперь я жива, значит, у меня есть только два пути.

Либо дожить так, как они запланировали для Мирен.

Либо разрушить то будущее, которое они уже начали строить на ее медленной смерти.