Книга Попаданка в тело обреченной жены, страница 37 – Юлий Люцифер

— Почему меня сюда перевели? — спросила я.

Нисса сжала передник.

— После… после вашего последнего срыва, госпожа.

Я почти улыбнулась.

Еще одно прекрасное слово.

Срыв.

В этом доме так удобно называли все, что делало Мирен опасной. Попытка сопротивляться. Отказ пить. Крик. Требование пустить в собственные комнаты. Любое движение к правде.

— И что я сделала во время этого “срыва”?

Нисса долго молчала.

Потом выдохнула:

— Вы пытались добраться до восточной башни. Кричали, что там осталось то, что они не успели у вас отнять.

У меня по спине прошел холод.

Все.

Вот и след.

Не абстрактный страх. Не женская тревога. Конкретное место.

— Что в башне? — спросила я.

— Я не знаю.

— Ложь.

Она беспомощно качнула головой.

— Я правда не знаю, госпожа. Но после того дня туда велели никого не пускать. Даже убираться ходят только по приказу леди Эвелин. И то не все комнаты.

Конечно.

Если у женщины, которую почти довели до смерти, где-то есть личное пространство, до которого она рвалась уже в полубезумии от боли и настоев, значит, там осталось именно то, чего дом боится больше всего.

Я встала.

Нисса побледнела.

— Госпожа, нет.

— Да.

— Вам нельзя.

— Тем более да.

Тело было против.

Каждое движение отзывалось тянущей слабостью, коленям не хватало твердости, под кожей все еще жила та жуткая ватность, которую, наверное, и выращивали в Мирен месяцами, чтобы однажды слово “не могу” стало для нее естественным. Я ненавидела это “не могу”. И именно потому теперь шла сквозь него медленно, расчетливо, упрямо.

Нисса помогла мне одеться.

На этот раз без лишних споров. Серое теплое платье, шерстяная накидка, волосы просто собраны шпильками. Не госпожа к ужину. Женщина, которая идет туда, куда ей давно запретили даже думать.

— Если нас увидят… — начала Нисса.

— Тогда ты скажешь, что я заупрямилась, а ты не смогла остановить.

— Это не спасет.

— Нет. Но даст тебе повод сделать вид, что ты не со мной.

Она смотрела с болью.

Странной, почти личной. И я вдруг поняла: за эти дни между мной и этой девочкой уже возникло то, чего здесь, вероятно, быть не должно. Не доверие даже. Общее знание. А знание в таких домах всегда сближает быстрее, чем доброта.

Мы вышли из спальни через боковой коридор.

Не главный, не парадный. Тот, по которому ходили слуги с горячей водой, бельем и подносами, пока наверху умирала законная жена. Каменные ступени были узкими, стены — холодными, воздух пах воском, пылью и старым домом, который слишком давно привык скрывать свои гнилые места под тяжелыми коврами и фамильными портретами.

По пути нам почти никто не встретился. И именно это было подозрительно. Слишком легко. Слишком пусто. Дом, где каждый шорох служил порядку, сейчас будто дал мне пройти. Или наблюдал, не вмешиваясь, чтобы посмотреть, насколько далеко я дойду сама.

Восточное крыло началось с галереи, где окна были выше и уже, а камень — темнее. Здесь почти не чувствовалось жилого тепла. Не заброшенность даже. Сознательное, холодное отсечение. Как будто часть замка решили не разрушать, а просто отодвинуть в прошлое, где она будет стоять, пыльная и молчаливая, но все еще слишком опасная для тех, кто знает, что именно там было.

— Вот, — прошептала Нисса.

В конце коридора виднелась дверь с темным железом по дереву. Без охраны. Но это ничего не значило. Иногда лучший замок — не стражник, а долгий, вбитый в людей страх приближаться без разрешения.