Книга Попаданка. Замуж по принуждению, страница 138 – Юлий Люцифер

— Поспи хоть немного.

Я подняла глаза.

— А вы?

— Попробую.

— Ложь.

— На этот раз — да.

Я смотрела, как он стоит у внутренней двери, уже почти в своей комнате, и вдруг очень ясно поняла: вот он сейчас уйдет, а я останусь не просто с медальоном на ладони.

С тем, что после той ночи стало нельзя развидеть.

Его страшная тайна.

Его вина.

Его право защищать.

Мой выбор выйти через него.

Наша новая связь.

И то, что мы оба все еще делаем вид, будто это можно держать в рамках почти делового союза.

Слишком поздно.

Да.

Но сказать это вслух я все равно не смогла.

Поэтому произнесла другое:

— Кайден.

Он остановился.

— Что?

Я помедлила.

Потом все же сказала:

— Сегодня… в круге… я не пожалела.

Тишина.

Такая, что я услышала, как за стеной потрескивает почти потухший уголь.

Его лицо изменилось совсем чуть-чуть.

Но я увидела.

И этого хватило.

— Я тоже, — ответил он очень тихо.

Вот и все.

Это было страшнее признания.

Потому что в этих трех словах не было ни одного лишнего.

Ни обещания.

Ни оправдания.

Ни попытки спрятать смысл.

Только правда.

После которой отступать стало еще позднее.

Он ушел к себе.

Дверь осталась приоткрытой.

Я не стала запирать.

Не потому, что хотела, чтобы он вернулся.

Потому что после всего этого запертая дверь выглядела бы уже почти смешно.

Я легла, не раздеваясь полностью, медальон оставила на столике у кровати.

Смотрела на него долго.

Потом закрыла глаза.

И почти сразу услышала — уже не через метку, не через видение, не как приказ.

Тихую, усталую мысль, словно всплывшую со дна собственной головы:

слишком поздно отступать — не всегда плохо.

Иногда это просто значит, что пора идти до конца.

Я не знала, моя это мысль или чья-то еще.

Но впервые не стала разбирать.

Потому что была согласна.

Утро началось с тишины.

Не мирной.

Не той, в которой можно повернуться на другой бок и досмотреть сон.

Нет.

Это была тишина дома после удара — когда стены уже знают больше, чем произнесено вслух, а люди двигаются мягче обычного, будто стараются не разбудить то, что еще может рвануть под полом.

Я проснулась раньше, чем Лисса постучала в дверь.

Медальон все еще лежал на столике у кровати. В сером утреннем свете металл казался почти черным. Я взяла его в руку и несколько секунд просто сидела, глядя на миниатюру внутри.

Женщина с мягкими глазами.

Младенец на руках.

Мать, которая, возможно, поняла правду слишком поздно.

И все равно успела оставить хоть что-то.

Как Эвелина.

Как те, кого я даже не знала по именам.

Я закрыла медальон и спрятала его в карман платья прежде, чем вошла Лисса.

— Доброе утро, леди.

— Сомнительно, но допустим.

Она, как всегда, сделала вид, что не замечает ни темных кругов у меня под глазами, ни того, что я спала в полусобранной одежде, ни внутренней двери, оставшейся незапертой.

Умная девочка.

— Милорд уже ждет, — сказала она. — И… леди Агнес тоже не завтракала в своих комнатах.

— Какая многозначительная новость.

Лисса чуть замялась.

— Она выглядит… напряженной.

— После вчерашнего весь дом выглядит как человек с ножом под ребрами.

— Да, леди.

Когда я спустилась в малую столовую, Кайден уже был там. Один. Черный, собранный, слишком прямой для человека, который ночью едва держался на ногах. Но я теперь умела видеть глубже внешнего. По тому, как он экономил движения. По тому, как чашка в его руке стояла слишком неподвижно — потому что любое лишнее движение тянуло болью бок. По тому, как метка сразу дала мне ровное, усталое знание: да, ему хреново, но он все равно будет делать вид, что способен двигать мирами.