Книга 48 минут. Пепел, страница 171 – Виктория Побединская

— Ай!

Хотя это и не требуется, если рядом есть тот, кто ущипнет сам, улыбаясь при этом так ехидно, что хочется сначала по наглым губам надавать, а потом зацеловать до смерти.

— Есть в Эдмундсе веский плюс, Веснушка: я сам себе начальник. И вполне возможно, именно в эту минуту у меня важное совещание. – Голос Ника по утрам звучит слишком интимно. Низко, хрипло, лениво, спокойно. На щеке все еще след от подушки, а волосы взлохмачены.

«Ага, второе за двое суток», – едва не срывается у меня с языка усмешка, но я сдерживаюсь. Очень уж приятно понежиться в постели, пока он рядом. Так непривычно, но в то же время правильно – обнимать его плечи, а не отталкивать. Каждую минуту неосознанно целовать в угол губ – вместо того чтобы кривить свои. Чувствовать, как кожу покалывает его небритый подбородок, и, вдыхая поглубже, утыкаться носом в шею. Вдох. Выдох. Так просто и так прекрасно… если бы не одно «но».

Взгляд падает на мочку его уха. Теперь там появился крошечный гвоздик. Слишком не похожий на обычный пирсинг. Слишком неприметный для устройства слежения.

— Я давно хотел избавиться от браслетов, – объяснил Ник, когда я впервые обратила внимание. – Неудобно. Руки нужны свободные. – Он усмехнулся, но во взгляде мелькнуло сожаление.

Каждый раз, когда между нами всплывает новая деталь, напоминающая о присутствии Коракса, чувство надвигающейся беды нависает над головой – как в тот день, когда судьба впервые нас разлучила, – и я не могу от него избавиться. Ник по-прежнему не принадлежит себе. Пусть он и находится в более выгодном положении, не выполняет заданий отца, но все еще не свободен. И никто не знает, будет ли когда-нибудь.

— Джесс взбесится, – говорю я.

— Ему будет чем заняться.

Джесс остался в Карлайле – наводить порядок в делах моего отца. И если расклад с Кораксом был ясен, то вопрос, что делать со школой, до сих пор оставался открытым. Они с Ником пытались от Эдмундса отказаться, отправить учеников по детским домам, но ответ Министерства оставался прежним: «Школа будет существовать». И поэтому на время братья разделились. Ник выбрал Эдмундс. Что, признаться, меня удивило.

— Я бы хотела с ними познакомиться, – говорю я. – С детьми.

Нахмурившись, Ник поднимается. Ведет плечами, и в каждом движении мне видится недовольство.

— А чем ты предлагаешь мне здесь заниматься? – продолжаю я разговор, который впервые завела вчера. Пусть я здесь только вторые сутки, невозможно бесконечно делать вид, что реальности за порогом этой комнаты не существует. Усилием воли я встаю и заставляю себя смотреть ему в глаза, а не любоваться разворотом плеч, мускулистой спиной, расчерченной тонкими линиями татуировок, и ямочкой на пояснице. Ник оборачивается.

— Ты просто не понимаешь, Ви, – говорит он, обреченно вскидывая руки. Каждый раз, когда разговор заходит об Эдмундсе, я вижу, как тяжело это ему дается. Ник никогда не делился воспоминаниями, а я не спрашивала, но чувствую, как велик их вес. – Эти дети… Их жизнь определена заранее. Ты просто не понимаешь, каково это – привязываться к тем, кто рожден, чтобы потом погибнуть.

Видно, что слова у него подбираются с трудом. Я смотрю, как Ник рывком натягивает чистую рубашку и принимается застегивать пуговицы, так и не повернувшись. Тихо выдыхаю, давая себе собраться с мыслями, и озвучиваю наконец то, о чем думала последние сутки: