Книга 48 минут. Пепел, страница 169 – Виктория Побединская

Горячая ладонь ложится на мою шею, притягивая ближе, не давая сбежать ни на дюйм. «Мы никогда не будем друзьями», – сказал Ник однажды ночью, лежа на полу придорожного мотеля. Теперь это ясно как день. Жаль, на то, чтобы понять, у меня ушло слишком много времени. Мы выдыхаем одновременно. Небо в его глазах заволакивает чернота. Ник резко подхватывает меня на руки, притягивая за бедра, заставляя охнуть, и я обвиваю ногами его поясницу, буквально повиснув на нем.

Его руки крепче сжимаются на моих бедрах. Он опускает меня, усаживая на комод, нависая сверху и вжимаясь между ног. Я вспоминаю, что точно так же было в том роскошном доме в Хелдшире – когда Ник прижимал меня к подоконнику, касаясь бедер разгоряченным торсом, – и по спине бегут мурашки. Деревянная столешница подо мной скрипит, пошатнувшись, и этот звук разлетается по комнате вместе со стоном, родившимся глубоко в груди – и тонущим на чужих губах. Стоном, который я не хочу сдерживать.

Я вытаскиваю из-под пояса брюк его рубашку – такую непривычно белую, строгую, – сминаю в пальцах. Ткань натягивается, очерчивая выступающие мышцы, даже сквозь материю горячие, словно раскаленный солнцем песок, – по ним отчаянно хочется провести ладонями.

— Виола… – шепчет он прямо у моего виска. Обреченный. Загнанный в клетку. Как пленник, которому уже ничто не поможет. Мои губы касаются его шеи. – Ви, стой… – Руки скользят вверх и вниз по спине, гладя ребра большими пальцами, с каждым движением задирая джемпер выше… Но вдруг останавливаются. Тишину разрезает выдох, глубокий и тяжелый. Ник отстраняется. Возвращает руки на края комода по обе стороны от меня, отодвигаясь на шаг назад, чтобы между нами снова оказалась подушка из воздуха, и произносит: – Почему ты вернулась?

Я задерживаю дыхание. Ник смотрит темными, подернутыми дымкой глазами, которым невозможно солгать. Ждет ответа. Мысли путаются, пытаясь отыскать тот самый, верный, который я так долго собирала по крупицам:

«Потому что мы с тобой совершенно одинаковые».

«Потому что так правильно».

«Потому что я люблю тебя».

«Потому что…»

— Ви?

Я смотрю на него сквозь темноту, с которой он сам так гармонично сливается, протягиваю руку и касаюсь щеки. А потом шепчу в тишине совсем хрипло:

— Я вернулась домой.

Впервые я чувствую каждый вдох – стекающий из груди вниз горячей истомой, жаждой и желанием, необходимым как сам воздух. Мы смотрим друг на друга, как актеры в пьесе, что позабыли роли. Ник подается вперед, словно тоже сдаваясь, – на этот раз медленно, осторожно. Не размыкая рук, сильнее вжимая в себя, заставляя хватать ртом воздух.

— Ник… – выдыхаю я сиплым шепотом, ощущая его дыхание, касающееся кожи. Голос не слушается, дрожит. И вместо уверенного выходит тихое, еле слышное: – С самого первого дня… я… я…

Ник кивает, рукой касаясь щеки, и шепчет в самые губы:

— Знаю. Я тебя тоже.

И наконец целует. Этот поцелуй не похож на те, что были «до». Это поцелуй «после». После пережитых бед, боли, слез, страха и, самое главное, – тихого признания. Он как взмывающий в небо самолет, что разгоняется от тихой нежности до грубой страсти. Боль смешивается со сладостью поцелуев. И я схожу с ума от того, как резко контрастируют эти грани. Мы дышим чаще. Касаемся резче. Его пальцы оказываются в моих волосах. Вот он – рядом. Возбужденный. И такой желанный. Любимый. Мой.