Книга 48 минут. Пепел, страница 166 – Виктория Побединская

Сказанное «мы» все еще вибрирует в воздухе, окутывая болезненно-мягким теплом. Я вспоминаю утренние обмены колкостями, забавные, на самом деле; то, как Ник ворчал по вечерам и называл меня избалованной несносной девчонкой; ругался, что снова вынужден таскаться со мной, но при этом ежеминутно укутывал взглядом, словно проверяя, что все в порядке. По телу ползут мурашки. Какой же я была глупой.

— Сейчас я понимаю: каждый раз, несмотря на разногласия, мы шли друг другу навстречу. И чаще всего Ник, своенравный, вечно отстаивающий собственное мнение до сорванной глотки и убеждающий всех, что никто ему не нужен, шел мириться первым. Те сцены, возможно, сложно назвать нормальным человеческим примирением, но он никогда не меня оставлял. Каждый раз будто повторяя: «Да, я злюсь. Но я рядом».

Рид поднимает взгляд – закрытый, кажущийся безэмоциональным, но уже не равнодушным. Хотя, возможно, он таким никогда и не был.

— Разве ты не видишь, что Рейвен такая же? Вот только в отличие от меня, она была одна, Шон. Все время! Столько лет!

— Но ей, – вдруг включается в разговор Рид, – не нужно…

— Порой думаешь, что знаешь человека, можешь на детали его разложить, но, поверь, часто мы видим не его самого – а его гордость, принципы, детские обиды. Чтобы добраться до сути, приходится срывать эти маски одну за одной. И это больно. А у Рей их столько, что до конца жизни работы хватит.

Устало сжимая переносицу, Шон выдыхает.

— Иногда мне кажется, что ее голова – самый сложный механизм из всех, что я когда-либо видел. Единственный, в котором никогда не смогу разобраться. Этого и боюсь. Может, поэтому она так притягивает? Потому что нужно бороться, чтобы заполучить?

Я хмыкаю.

— Тебе придется. Причем, возможно, всю оставшуюся жизнь.

И мне кажется, уголки его губ растягиваются во что-то, смутно напоминающее улыбку.

— Если ты хочешь, разумеется, – добавляю я. – Помнишь, что ты говорил мне про жетон? – Я сажусь рядом с ним, достаю металлическую планку из кармана и кладу на стол. – Потерять его – хорошая примета. Значит, смерть точно обойдет тебя стороной. Ведь сбылось.

— Откуда он у тебя?

Шон все еще пытается, чтобы голос звучал ровно, но с каждой фразой в него прорываются яркие искры и эмоциональные всполохи, обычно не свойственные Риду.

— А ты отгадай, – улыбаюсь я.

— Ты уверена, что на той стороне играешь? Она называла тебя избалованной принцессой, а меня – картонным билбордом у дороги.

— Может, ей тоже было больно? И страшно.

— Думаешь? Не верю.

Я внимательно смотрю на него, откидываюсь на стул и забрасываю руки за голову.

— Возможно, Рейвен была права.

— В каком смысле?

— Что ты бесчувственный, как гравий.

— Не понял?

— Исключительно ровно рассыпанный гравий, если тебе так больше нравится.

— Ви, прекрати!

— Я не оправдываю ее поступок. Она и сама когда-то выбрала тебя, как выбирают машину в автосалоне – по техническим характеристикам. Но хотя бы нашла смелость признаться. А ты – боишься. Хотя знаешь, что сам, пусть и не специально, оставил в ее жизни след более чем болезненный.

Шон молчит, глядя на меня так, будто я влепила ему пощечину.

— Ты права, – вдруг говорит он. – Я боюсь. Потому что моя жизнь с самого детства шла по плану. Это просто и понятно. Я ненавижу, когда где-то непорядок. Когда кровать заправлена неправильно. Когда что-то лежит не на своем месте или просто валяется под ногами. Есть сотни прекрасных правил, законов, закономерностей, они все служат определенным целям, чтобы не развалить этот мир на части, но она… она…