Книга 48 минут. Пепел, страница 106 – Виктория Побединская

— Я хотел тебе кое-что сказать.

Мы стоим в проходе между креслами, слишком близко друг к другу. От Ника пахнет мятой и хвойным лесом, внезапно напоминающим мне… дом. Но не тот, что, возможно, был у меня когда-то; я вдруг понимаю, что с этим запахом ассоциируется наш первый особняк среди густого ельника, где мы не давали другу другу прохода, ругались каждый божий день, – и от этих воспоминаний веет спокойствием и уютом. Я вдыхаю глубже. Мое сердце бьется так, словно пытается вырваться из грудной клетки и сбежать. Ник продолжает:

— Вернее, хотел извиниться за то, как вел себя с тобой. Тогда, прежде. Выходит, ты единственная, кто был со мной честен с самого начала.

Я хмыкаю:

— Даже говоря гадости о том, насколько ты был невыносим?

— Зато они были правдой.

Ник колеблется. Я тоже нервничаю, натягивая рукава кофты на ладони, от чего она сползает с плеча. Лавант медленно поднимает руку и касается оголившейся кожи. По шее разбегаются мурашки, и я резко вдыхаю.

— У тебя так много веснушек, – едва слышно произносит он. Мы стоим настолько близко, что одно неловкое движение – и тела соприкоснутся. Но Ник ждет, не приближаясь и не отодвигаясь ни на дюйм. И это расстояние вдоха между нами сводит с ума. Как же хочется провести кончиками пальцев по его щеке, прикоснуться к самодовольному изгибу губ, хотя бы на одну секунду. С тех самых пор, как я прочитала его дневник, эта мысль не дает мне покоя; но больше всего пугает то, что от его близости тепло разливается по венам, словно расплавленный воск, до краев заполняя и согревая каждую клетку.

— Джесс сказал, что я похожа на яйцо в крапинку, – шепотом отвечаю я, старательно делая вид, что пересчитываю пуговицы на его черной рубашке, – а Шон предложил их свести.

Ладонь Ника опускается на мою талию.

— Идиоты, – едва слышно произносит он, наклоняется и касается губами кожи между шеей и плечом.

Я выдыхаю, хватаясь за него, чтобы удержаться. Не на ногах – в этом мире. В голове бьется пойманная в силки мысль, что одного этого слова достаточно, чтобы перестать дышать. Не зажившие на руках порезы от соприкосновения с тканью снова начинают ныть. Ник медленно отстраняется, глядя на рукав собственной рубашки. В месте, где была моя ладонь, расплываются несколько алых пятен.

— Я поищу аптечку, – говорит он и уходит, а я так и остаюсь стоять посреди комнаты, пытаясь собрать себя заново. Зажав ранки пальцами, опускаюсь обратно на диван, делаю глубокий вдох. Шаги возвращаются. Но, когда поднимаю глаза, улыбка на лице гаснет, потому что входит Джесс.

Он закрывает двери и присаживается напротив. Ровно туда же, где несколько минут назад сидел его брат. Молчание заполняет комнату, но я продолжаю ждать. В конце концов Джесс не выдерживает.

— Его к тебе тянет.

Эти слова звучат как поражение. Его поражение – в битве, в которой я не участвовала, но в кои-то веки одержала победу. Поборов прилив смущения, я отвечаю, едва сдерживая улыбку:

— Знаю.

Джесс молчит. А потом вдруг произносит:

— Ты не сможешь сделать его счастливым.

Я тяжело вздыхаю. Снова он за свое.

— Почему ты не дашь мне шанса?

— Потому что у тебя не получится.

Джесс достает из кармана сложенную в несколько раз бумагу. По мелкой сетке изломов понятно, что лист был когда-то грубо вырван и беспорядочно скомкан.