Книга Кухарка поневоле для лорда-дракона, страница 98 – Юлий Люцифер

— Нет.

— Нет?

— Моя женщина, которую этот дом не получит.

Вот.

Вот после этого я уже не смогла даже сделать вид, будто все еще стою на одних только злости и упрямстве.

Потому что да.

Слишком.

Страшно.

Живо.

И без дороги назад.

Он не поцеловал меня.

И я была благодарна.

Не потому что не хотела.

Наоборот.

Потому что после такого поцелуй стал бы уже не слабостью, а клятвой.

А мы оба понимали: сегодня и так было сказано слишком много, чтобы потом выжить без последствий.

Мы молча пошли обратно наверх.

И только у лестницы я поняла, что суд над кухаркой закончился не моим оправданием.

Он закончился тем, что теперь у дома больше не осталось удобной иллюзии.

Я не просто рядом с Арденом.

Я — та, за кого он уже начал платить своим именем.

После суда замок стал тише.

Не спокойнее.

Именно тише.

Как бывает после удара, который услышали все, но еще не решили, вслух о нем говорить или шепотом.

Мне кланялись чуть ниже.

Смотрели чуть дольше.

С дороги отходили чуть быстрее.

Теперь я была не просто кухаркой, не просто женщиной рядом с опасным мужчиной и даже не просто мишенью.

Теперь я стала официальной проблемой дома.

Защищенной им.

А значит — еще более раздражающей для всех, кто привык, что в Арденхолле все решается без учета чужого сердца.

Верхняя кухня встретила меня почти образцовой деловитостью.

И это само по себе уже было подозрительно.

Никто не говорил про суд.

Никто не спрашивал, что там решили.

Даже Рик, который обычно умирал без новостей быстрее, чем без ужина, молчал.

Я вошла, завязала фартук и обвела всех взглядом.

— Что?

— Ничего, — ответила Яна, не поднимая головы от доски.

— Врешь.

— Да.

— Уже лучше.

Марта стояла у печи и помешивала бульон так сосредоточенно, будто там варился не обед, а план спасения всей северной границы.

— Они знают, — сказала она.

— Кто?

— Все, кому положено.

— И?

— И пока ждут, как далеко милорд зайдет.

Я поставила ладони на стол.

— Чудесно. Значит, теперь я еще и местное представление.

— Нет, — сказал Хоран.

Я посмотрела на него.

Он редко вмешивался без нужды.

— Ты теперь точка, из-за которой все будут мерить, где у него кончается дом и начинается он сам.

Я медленно выдохнула.

— Как приятно работать среди поэтов.

— Это не поэзия, — буркнул он. — Это очень плохая арифметика.

Яна тихо фыркнула.

Рик не выдержал:

— Ну, если честно, после того как он при всех…

Марта резко стукнула ложкой по краю котла.

— Рик.

— Молчу.

— Давно бы так.

Я взяла нож.

Потому что если сейчас не занять руки, я начну думать.

А думать в последние дни было почти так же опасно, как пить чужой соус.

До обеда мы работали без сбоев.

Почти.

Снаружи все выглядело как обычный день.

Поставки.

Бульоны.

Соусы.

Хлеб.

Мясо.

Только воздух был другим.

Как перед грозой.

Слишком сухим. Слишком точным.

И где-то глубоко внутри у меня сидело мерзкое ощущение: суд не завершил беду. Он только выбрал ей следующую форму.

Ближе к полудню в верхнюю кухню вошел Томас.

Запыхавшийся.

С круглыми глазами.

И вот его-то я уже знала достаточно, чтобы понять: сейчас будет не мелочь.

— Милорд велел…

Он перевел дыхание.

— Велел, чтобы Алина была готова к приему в малой северной зале через час.

Я медленно подняла голову.

— К какому еще приему?

— Прибыли люди герцога Эсвальда.