Книга Френдзона, страница 118 – Анна Белинская

Я все делаю на автомате, не анализируя своих действий. За девять дней мои руки привыкли к определенному порядку действий, я хожу сюда с самого первого дня, как только с ощущением стойкого дежа вю сошел с трапа самолета.

Дожидаться практического старта, сидя в квартире, я не мог. Меня сдавливали тонкие стены между соседними квартирами, из которых со всех сторон доносились раздражающие звуки еврейской речи.

Вместе с Натаном и дедом я стал приходить в клинику, потому что здесь царит благодатная тишина и я могу отвлечься от мыслей, которые сжирают меня, как падальщики, выдергивая жилы вместе с кожей и венами, но сегодня с началом стажировки я не уверен, что буду чувствовать себя здесь чуть лучше, чем у себя в одинокой квартире.

Надеваю халат и сажусь в кресло Натана, пробуждая экран спящего ноутбука.

Перешептывания девчонок становятся громче.

— Я Мирьям!

— Я Рахель!

— Ясмин, – трещат девушки поочередно.

Открываю Медеск (2), отыскиваю электронную карту пациента, с которым работал вчера. Не поднимая головы, произношу:

— Степан, – жестко на русском.

Мой голос звучит так, чтобы было понятно раз и навсегда: приятельствовать я не намерен.

Девушки, решившие получить профессию медсестры, не дуры. В Израиле медсестра – самостоятельная специальность, и ответственности у нее больше, чем в России. Ее мнение в выборе лечения пациента имеет такую же силу, как мнение лечащего врача, поэтому девчонки правильно распознают мой посыл и больше не пробуют со мной подружиться.

Их голоса становятся еле слышными, и это именно то, что мне нужно.

Размяв шею, бегаю пальцами по клавиатуре, оставляя за гранью сознания внешний мир, чтобы сконцентрироваться на рабочем процессе, к которому у меня больше нет интереса. Ни профессионального, ни человеческого – никакого! Я каждый день прихожу сюда не для того, чтобы получить опыт и практику, а чтобы отсидеться. Я берусь за все, что мне дают, и за все, что не доверяют. Таким образом я забиваю проплешины в днях, чтобы на свободное время у меня не оставалось ни минуты.

Мне нельзя оставаться в себе. Уходить в себя мне не стоит тоже, адские мысли с особым изощрением и удовольствием насилуют мою голову. Особенно ночами, когда мне некуда деваться.

Эти мысли проникают в поверхностные, беспокойные сны, становясь ночными кошмарами, после которых каждым гребаным наступившим утром я просыпаюсь в поту и агонии. После них я ожидаемо срываюсь в туалет и блюю до тех пор, пока в животе не начинает давить пустотой.

Каждый раз мне кажется, что в этот я выблевал всё омерзение к себе и ненависть к ней. Но наступает ночь, и кошмары, в которых я жестоко её насилую, а она плачет и умоляет меня остановиться, никуда не пропадают. Наоборот, они становятся ярче, страшнее и изощреннее.

А потом я просыпаюсь – в обнимку с тошнотой и новой порцией желчи.

Я ненавижу тебя, Филатова! Ненавижу, слышишь?!Ненавижу за то, что чувствую себя преступником, насильником и гребаным извращенцем! Ненавижу за твое хладнокровие, равнодушие и твою ложь!

Убираю руки под стол и, откинувшись на спинку дедовского кресла, смотрю на свои кисти.

Началось! Сука, тремор! Основной симптом, возникающий тогда, когда я думаю о ней.

Сжимаю и разжимаю кулак, стараясь расслабить запястье, но ни хера не происходит. Дрожь, наоборот, усиливается.