Книга Френдзона, страница 117 – Анна Белинская

Меня подбрасывает. Наполняет неведомой внутренней силой, энергией, пониманием, что это действительно так. Все об этом знали. Все, кроме меня.

— Пап, что делать? – спрашиваю испуганно, боясь не успеть.

— Делать шаг. Шагай. Твоя очередь идти к нему навстречу.

— А если он меня не простит?

— Степан? – удивляется папа. – Дочка, он – сын своего отца, – намекает на святость дяди Леона. – И знаешь, Юль, как-то давно мне твоя мама сказала: человеку можно простить все, кроме его отсутствия. А ты сейчас здесь, а не рядом с ним.

Мурашки от папиных слов пробираются под кофту, ледяной волной устремляются вверх, а затем срываются вниз. Я чувствую, как расправляются легкие, ощущаю, как в венах начинает пульсировать кровь, а сердце, которое я доселе не слышала, как заржавевший поршень, с трудом, но с огромным желанием разгоняется. Я возвращаюсь. К жизни. К себе. К нему.

— Пап, спасибо! – Кидаюсь на шею к отцу.

— Скажи, я был неплох? – подмигивает он.

— У тебя отлично получилось! – улыбаюсь в ответ.

— То-то же! А твоя мать в меня не верила, – смеется папа. – Сама, говорит, пойду к нашей дочери. Но я был настойчив, – причитает он. – Так, ребёнок… – Папа смотрит на часы. – А теперь ты снимаешь свою кофту, и мы едем обедать, договорились?

Я счастливо киваю.

Молодость – время, когда наши ошибки стоят не так дорого и их можно исправить. Она простит юношескую глупость, отсутствие опыта, но вряд ли сможет простить впустую потраченное время, когда ты не любил, не глупил, не боролся, не пытался быть счастливым и не ошибался. Главное – чтобы рядом был тот, кто сможет вовремя подсказать, где именно ты оступился.

Все разговоры в главе ведутся на иврите

— Доброе утро, – не поднимая лица от пола, здороваюсь с ресепшном.

— Шалом! – отзывается женский голос, который мне ни о чем не говорит. Я знаю, что постовые медсестры меняются каждый день, но не различаю ни тембра, ни их интонаций: для меня все слилось в один бесцветный звук.

В клинике «Анакохер-мед» два отделения: от поста налево – пластическая хирургия, которой заведует Натан, направо – хирургия общей практики под началом моего деда Давида.

Перекинув ремень кожаного чёрного портфеля на другое плечо, поворачиваю налево и направляюсь по длинному коридору в самый его конец. Там находится комната для врачей по типу ординаторской, где собирается весь медперсонал отделения.

Толкаю дверь от себя и, едва успеваю сделать шаг, мой висок простреливает болевым спазмом: три девушки в зеленых спецкостюмах наперебой возбуждённо переговариваются.

Я морщусь от обилия шершавых гортанных звуков.

С некоторых пор иврит стал меня раздражать, но я надеюсь, что со временем это пройдет, ведь соседствовать с ним мне придется сотню лет. Возвращаться в Россию я не планирую, по крайней мере, в ближайшее тысячелетие.

Заметив меня, девушки замолкают и заинтересованно проходятся по мне взглядами, ощущаемыми, как досадный зуд кожи.

— Шалом алейхем, – не смотря конкретно ни на кого, приветствую всех.

— Алехем шалом! – нараспев тянут девушки.

Подхожу к столу Натана, опускаю на него портфель и достаю ключ от шкафчика, в котором висит мой халат с именным бейджем.

В хадер роф'им (1) тишина, которую я связываю с интересом трио к моей скучной персоне. Полагаю, они будущие операционные медсестры, и сегодня у них, как и у меня, первый день стажировки. Я не в курсе, есть ли в стажерах у Натана кто-нибудь из парней. Я не узнавал. Мне все равно.