Книга Френдзона, страница 121 – Анна Белинская

Она явно посчитала мою персону нуждающейся в пластике, от меня за десять дней ничего не осталось.

Прятать глаза я не собираюсь. Я уверенно смотрю на Стёпу, который разглядывает меня в ответ бесконечно долго. Или мне так кажется…

Он очерчивает мои острые скулы и морщится. Спускается ниже. Оглаживает костлявые плечи и длинные худые руки и нахмуривается. Снова возвращается к лицу и делает глубокий вдох.

Ну вот да!

Вот так я страдала!

И вообще, я собираюсь умереть, если ты меня не простишь!

Это манипуляция, но ты тоже умеешь играть в подобные игры!

Кадык на его шее дергается, и на секунду мне кажется, что сейчас Стёпа захлопнет передо мной дверь. Но он делает шаг и скрывается в кабинете, оставляя дверь распахнутой.

Это приглашение и надежда?

Прикрыв от волнения глаза и сделав пару коротких выдохов, как учила меня мама, захожу следом. Закрываю за собой дверь.

Сложив руки на груди, Стёпа стоит, прислонившись поясницей к рабочему столу.

Я подхожу ближе и останавливаюсь в нескольких метрах.

Смотрю на него.

Меня не интересует внутреннее убранство и что-либо еще, я здесь не для этого.

Меня интересует только он. А он выглядит не лучше меня. И это открытие больно царапает мое сердце. Слишком высокой оказалась цена моего «во благо».

Наши глаза безмолвно общаются. Они у него пустые-пустые, поблекшие и холодные. Но когда он прерывает наш зрительный контакт и опускает взгляд ниже, мне начинает не хватать даже этого холода.

Стёпа выгибает бровь. Я опускаю лицо и смотрю на свои пальцы, по которым течет растаявшее мороженое. В другой руке у меня зажаты ромашки.

Пожимаю плечами, поджав губы.

Я не знаю, нужно ли ему это сейчас, но я хочу показать то, что должна была сделать еще шесть лет назад: я принимаю его ромашки и подтаявшее мороженое, которые он таскал мне в юности. Этими ромашками и мороженым я хочу показать, что ничего не помню: ни шести лет разлуки, ни баскетболиста, ни моментов десятидневной давности. Я ничего не помню! И я сделаю все, чтобы не помнил он, не терзал себя, не обвинял и тем более не ненавидел. Потому что правильно сказал мой папа: Стёпа – сын своего отца, и я примерно представляю, что творится у него в душе после эпизода в постели. Но я бы простила его, даже если бы он в тот момент не остановился…

Сладкий сироп молочными каплями оседает на полу. Оба зачарованно наблюдаем за этим событием, пока моих пальцев не касаются холодные пальцы Стёпы.

Поднимаю на него взгляд.

Он забирает из моих рук пожухлые ромашки, молочное месиво и прямо так, как есть, кладет это безобразие на рабочий стол. Слежу за тем, как большими шагами Игнатов устремляется к раковине, отрывает бумажные полотенца и обтирает ими мне руки.

Выбросив испачканные салфетки в мусорную корзину, он возвращается на свою выжидательную позицию, пока я нахожусь в коконе его заботы.

Он снова меня обгоняет. Даже сейчас, когда ему есть на что обидеться, злиться, ругаться, его забота действует хлеще боевого удара. Я в очередной раз понимаю, какой была идиоткой, когда решила от нее отказаться.

Беру себя в руки и пару секунд для дыхания. Лезу в карман тонких брючек и достаю шпаргалку.

Я сейчас так нервничаю, что боюсь растерять слова, на подготовку которых потратила три долгих дня.

— Ани оэвэт отха (прим.автора: я люблю тебя), – произношу на иврите по слогам и смотрю на реакцию Стёпы. Я ни разу не говорила ему слов о любви, в то время как он разбрасывался ими на каждом шагу.