Книга Гадалка для холостяка, страница 126 – Анна Белинская

Надеваю туфли на босую ногу. Мои пальцы больно скрючиваются, но это ничто по сравнению с болью в груди.

— Я готова, — стараюсь говорить уверенно, но мой голос дрожит.

Илья выходит за дверь. В футболке и трико. Не потрудившись надеть куртку. Видимо, избавиться от меня поскорее сильнее перспективы замерзнуть.

— Илья, что случилось? Мы куда? — предпринимаю еще одну попытку. Я в ней не уверенна точно так же, как во вчерашнем дне. Я уже и не верю, что была счастлива.

Его задумчиво-отрешенный вид раздражает. Молчание еще хуже и больнее, чем если бы он нагрубил или что-то сказал обидное. Молчание — оно убивает.

Подземная парковка решает проблему быть промокшей насквозь.

Но даже это не пугает как то, что нам предстоит находиться в салоне машины вдвоем.

От Ильи прямо искрит неприязнью. Ко мне. И если бы не его достоинство, он выбросил бы меня прямо здесь, в кармане дождливого проспекта.

Дворники монотонно разрезают тишину. Капли дождя безостановочно бьют по лобовому. Я смотрю в боковое окно и тихонько умираю.

Умираю от того, что единственной реальной причиной его поведения может быть закончившийся ко мне интерес. Я как закрытый гештальт или галочка, говорящая, что «выполнено». Только так я могу объяснить происходящее с нами.

Не различаю ни дороги, ни звуков. Я словно в вакууме.

Поворачиваю голову к Миронову. Напряженная поза и раздувающиеся крылья носа умоляют до него дотронуться. Успокоить. Я хочу к нему прикоснуться. И я порываюсь, но останавливаю себя.

Он должен чувствовать, что я смотрю на него. Как брошенный щенок.

Почему?

Зачем столько затрат и телодвижений ради того, чтобы затащить меня в постель?

Ответь! Не молчи.

Илья трет щеку, а потом грубо матерится, когда машина впереди резко тормозит. Мы одновременно подаемся вперед и от выбитых передних зубов меня спасает пристегнутый ремень безопасности.

Чертыхнувшись, Миронов поворачивает голову ко мне и осматривает сверху вниз. На мгновение мне кажется, что это мой Илья: заботливый, любимый, внимательный.

Но не найдя на мне никаких увечий, молча и холодно отворачивается, так и не спросив, всё ли в порядке.

Ни черта не в порядке, и я хочу проорать ему эти слова.

Слезы душат.

Я не плачу, но они душат внутри.

Изо всех сил сдерживаюсь, вцепившись в ремень безопасности. Отворачиваюсь и дышу, дышу, дышу… оставляя на стекле следы от горячего дыхания. Пальцем вывожу какие-то узоры на запотевшем окне. А потом осознаю, что все они — сердца: маленькие, корявые, ровные и разбитые…

Прикрываю глаза и утыкаюсь в холод стекла лбом.

— Приехали, — его голос пугает.

Подбираюсь и кручу головой по сторонам. Куда он меня привез? Я даже не заметила дороги…

Запотевшие окна мешают разглядеть. Провожу ладонью по окну, стирая сизую дымку.

Это… мой район… это мой двор.

Немой крик рвется из горла.

Он привез меня к подъезду. К моему подъезду, где живу я и … Господи!

Откуда? Откуда он узнал?

Или знал? И наказал?

— Илья, — поворачиваюсь к нему.

Он смотрит так, что мое сердце сжимается. Это не презрение и не равнодушие. В его глазах боль. Невысказанная и глубокая… Боль огорчения и предательства….

— Илья, — тонко шепчу.

Я все объясню! Всё! Только поговори со мной!

— Иди.

— Илья, пожалуйста, выслушай меня, — умоляю.

— Иди, Яна, — голос безжизненный и холодный.