Книга По расчету. Цена мира – наследник, страница 44 – Лиза Бетт

Ложь. Гнусная, прозрачная ложь. Я не смогу думать ни о чем, кроме нее. О том, как сейчас протяну руку и дерну край ее кружевного лифа. Как сниму его, обнажив кожу, которая, я уже знаю, будет холодной и покрытой мурашками. Как прикоснусь к ней. Как именно прикоснусь.

Она видит что-то в моих глазах. Потому что ее собственный взгляд меняется. Ярость в них не гаснет, но смешивается с чем-то диким, чисто животным. С осознанием неотвратимости и с ужасом перед тем, что она прочла на моем лице.

— Не смотри на меня так, – вырывается у нее шепот. Голос срывается.

— Как? – спрашиваю я, хотя прекрасно понимаю.

— Как будто ты… – она заглатывает воздух, – как будто ты собираешься… Как будто ты… хочешь это сделать.

Ее слова – точный, беспощадный удар ниже пояса. Они срывают последние покровы, последние иллюзии о «клиничности». Они обнажают ту самую темную, неудобную правду, которую я сам только что признал в ее отсутствие. Она права. Я не просто хочу завершить сделку.

В этот миг я хочу её.

— Я хочу закончить эту войну, – говорю я, и мой голос хриплый, полный песка и ярости. – И это – способ. Единственный. Так что да. Да, черт возьми, я хочу это сделать. Чтобы покончить с этим.

Я закрываю оставшееся расстояние. Воздух между нами исчезает. Моя рука поднимается – не к ее лицу, не к плечу. Она опускается к резинке ее белья. Процедурный, эффективный жест, прописанный где-то в самом кошмарном приложении к нашему договору.

Она замирает. Совершенно. Даже дыхание, кажется, останавливается. Единственное движение – бешено бьющаяся жилка на ее тонкой, обнаженной шее. Она бьется с такой неистовой, невыносимой частотой, что мне хочется прикрыть ее ладонью, просто чтобы заглушить этот немой крик плоти.

Мои пальцы касаются резинки. Кожа ее живота под ними холодная и напряженная, как струна. Она вздрагивает, и это крошечное движение проходит через все ее тело волной.

Я не смотрю ей в глаза. Я смотрю на свою руку, на тонкую белую полоску ткани под моими пальцами. На границу, которую мне предстоит пересечь. И понимаю, что «процедуры» больше нет. Есть только эта комната. Ее дрожь. Мое бешеное сердце. И тишина, в которой слышно, как рушится последняя стена между врагами.

Утро в пентхаусе Логана начинается с тишины, которая уже не кажется враждебной – она просто стала привычной, как фоновая музыка, которую никто не выключает.

Я стою у кофемашины в одной из его чёрных футболок (взяла из гардероба вчера ночью, потому что моя ночнушка осталась в стирке). Футболка ему велика, висит до середины бедра, пахнет его одеколоном и чем-то ещё – его кожей, наверное. Запах раздражает и успокаивает одновременно. Как и всё, что связано с ним.

Он входит на кухню босиком, в одних серых спортивных штанах. Волосы влажные после душа, капли стекают по вискам, по шее, по ключицам. Я стараюсь не смотреть. Не получается.

— Доброе утро, – произносит он ровно, как будто мы не переспали вчера по контракту, а просто проснулись в одной постели после обычной ночи.

— Доброе, – отвечаю я, не поворачиваясь. Пальцы слишком сильно сжимают ручку кружки.

Он подходит к холодильнику. Мы оба тянемся к полке с йогуртом одновременно.

Наши руки сталкиваются.

Мои пальцы – на пластиковой баночке. Его – поверх моих.

Время замирает.