Книга По расчету. Цена мира – наследник, страница 41 – Лиза Бетт

Свадьба позади. Тот всплеск публичного унижения и ярости – лишь прелюдия. Теперь наступает главное действо, приватное и куда более чудовищное.

День «Х». В цифровом календаре стоит аккуратная пометка: «Цикл 1, 21:00-23:00. Оптимальное время.» В приложении к договору, которое я перечитывал накануне вечером, – три страницы сухих медицинских предписаний, и даже пункт о «предпочтительной позе (максимально эффективная для зачатия)». Я прочитал это и едва не разнёс ноутбук о бетонную стену.

20:55. Я стою в центре спальни, слушая, как собственное сердце колотится с бешеной, неритмичной частотой где-то в висках. Это не страх. Не та паника, что была в её глазах. Это что-то более древнее, более примитивное. Предвкушение битвы, где оружием станут не слова и акции, а сама плоть. Где полем боя будет не биржа, а её постель. Я принял ледяной душ, одел простые серые хлопковые брюки и чёрную футболку. Никакого шёлка, никакого парфюма. Это не свидание. Это медицинская, юридически санкционированная процедура. Я пытаюсь в это верить.

В 21:00 ровно, как по секундомеру, я выхожу в коридор. Тишина в пентхаусе абсолютная, давящая. Дверь в её спальню – не плотно закрыта. Она приоткрыта, будто её толкнули с недостаточной силой. Из щели струится мягкий, приглушённый свет.

Я делаю глубокий, беззвучный вдох и толкаю дверь.

И замираю на пороге.

Она стоит посреди комнаты, у изножья огромной кровати, спиной ко мне. И она всё ещё в том самом белом свадебном платье.

Платье, на которое я сам настоял. Которое выбрал, чтобы усилить её ярость, её чувство осквернения. Платье сзади было застёгнуто на два десятка крошечных, хрупких шёлковых пуговиц, идущих вдоль позвоночника. Идеальная деталь, – думал я тогда. Пусть чувствует себя зашнурованной в этот фарс.

Теперь эта «идеальная деталь» оборачивается против меня. Она не может его снять. Ей попросту не дотянуться.

Она услышала шаги, но не оборачивается. Её спина прямая, почти неестественно напряжённая. Видны лишь её голые предплечья, скрещённые перед собой, и затылок, где уложенные волосы уже слегка растрепались за день. Она застыла, как статуя, ожидая.

И я понимаю, что первый удар в этой битве нанесён – и нанесён ею. Молча. Своей пассивностью. Своей беспомощностью, которая теперь становится моей задачей. Мне, согласно нашим жестоким правилам, предстоит подойти к ней. Коснуться её спины. Каждой из этих пуговиц. Раздевать её. В буквальном смысле. Перед тем, как… выполнить остальную часть протокола.

Ирония ситуации настолько чудовищна, так идеально сбалансирована между жестокостью и абсурдом, что во мне поднимается не ярость, а нечто вроде леденящего изумления. Удар под дых. Точный.

Она не двигается. Она даёт мне время осознать всю глубину этой ловушки. Время почувствовать, как «процедура» начинает трещать по швам, уступая место чему-то невероятно личному, невероятно интимному и оттого в тысячу раз более невыносимому.

Я делаю шаг вперед. Звук моих шагов по паркету гулкий, как удары сердца. Я останавливаюсь в сантиметре от её спины.

Моя рука поднимается. Я вижу её кожу, бледную под тонким шёлком, линию позвоночника, угадываемую под тканью. Я касаюсь первой пуговицы, самой верхней, у самой шеи. Шёлк тёплый от её тела. Мои пальцы, обычно такие точные и уверенные, кажутся неуклюжими, деревянными.