Книга Шурале, страница 103 – Даша Бунтина

— А дальше? – Хуснутдинову не терпелось услышать, что было дальше.

— Дальше я уснул. – Василий съежился.

Улыбка с лица Хуснутдинова сползла, и он повернулся к Горелову, тот продолжал ждать. Василий поморщился, словно вспоминал что-то.

— Была еще псина, такая овчарка немецкая, а за ней бежал мужчина в спортивном костюме вроде. Но больше я ничего и не помню, правда. Ведь я тогда так устал. – Василий взял еще раз стакан с водой и опрокинул его, ловя губами последнюю каплю.

— Так, а мужчина и собака были вместе?

— Да, кажется, я их часто там видел, но могу ошибаться.

— А вы попытайтесь вспомнить. – Горелов постучал пальцами по столешнице.

— Да, скорее всего, они всегда ходят ночью, когда я отдыхаю. Устаю когда, – сказал Василий и, забывшись, сжал в руках пластиковый стакан.

— Так, а днем ранее тоже была ваша смена, вы никого не видели?

Василий задумался.

— Ну вообще там дождь был, я был в сторожке, так что тут уж не знаю…

Горелов посмотрел в сторону стеклянной перегородки, и Вике показалось, что он смотрит прямо на нее. Допрос был окончен.

«Руса видели в день, когда нашли тело, он был бы полным придурком, если бы спустя день после убийства наведался на место преступления. А придурком Рус не был. Только теперь им осталось его найти», – заключила Вика. Ник вышел за дверь.

Первое, что почувствовал Черный, открыв глаза, – металлический привкус со смесью какой-то параши, словно в рот ему насрали крысы. Черный не знал, конечно, вкус дерьма, но после похмелья он любил говорить именно так. Вот только сейчас Черному показалось, что у него явно не похмелье.

Он попытался разлепить веки, но это далось ему с трудом, в глаза словно тоже насрали. Черный представил желто-зеленый гной, как при конъюнктивите, и попытался сказать что-то, но только тогда осознал, что губы ему не подчиняются, а рот не разлепляется, словно сшит нитками.

С десятой попытки ему удалось расклеить сначала левый глаз, потом правый, и Черный внутренне едва не разразился смехом, вспомнив фильм этого самого карантино-голливудского, где блондинистая деваха заставляла пошевелиться свой большой палец на ноге. А после Черному стало страшно, ведь он наконец прозрел. Вокруг был полумрак, откуда-то сбоку исходило легкое свечение. Он представил, как просыпается и – как в фильмах америкосовских этих – рядом бабка в кресле, апельсины, цветы, открытки. Бабка увидит, что он открыл глаза, и взвоет белугой, станет земные поклоны класть прямо в палате. В том, что Черный был в больнице, он не сомневался: он прекрасно помнил, чем закончилось его ночное путешествие с Конопатым. Вот только и бабка дома лежит, а квартиры ему больше не видать. Родственнички быстро подсуетятся и нальют ей в уши ведро дерьма, да еще и нотариуса не поленятся оплатить с выездом, чтобы все чин чином переоформить.

Черный вздохнул и попытался повернуть голову налево – уперся взглядом в какие-то прозрачные провода, спускавшиеся с капельницы прямо к его руке. За капельницей было окно, за которым светил уличный фонарь. На окне – решетка. Потом он повернул голову направо и увидел еще две койки. Стало интересно, на какой из них лежит Конопатый. Надо проверить. А может, даже напугать его до усрачки, чтобы прямо под себя наделал. Черный умудрился усмехнуться, и из его рта послышалось сипение.