Книга Разумовский, страница 3 – Кирилл Кутузов

Дальше начались совсем поганые времена: батя помер, когда Видок сидел, а Видок, почитай, сидел почти всегда. И вот были бы мозги, начал бы уже тогда хотя бы почитывать, с собой заговаривать, мол, кто ты такой, зачем ты на свете нужен. Какое там. Не помер, пожрал, покурил — хорошо, больше ничего и не надо. С себя тогдашнего его нынешнего чуть не наизнанку выворачивает. Тьфу.

А потом в барак к Антохе подселили Деда. Древнего, рожа морщинами изрезанная, как сосновая кора. А глаза молодые. И Дед был такой человек, каких раньше Видок не видал, — счастливый. Говорил Дед:

— Я — вольная птица. А вы — скоты подневольные. Вас за решётку садят, вы лбами в стены колотите, наружу хотите, а я запорхнул и греться сел, радуюсь, что тепло и кормят. Выпустят — буду радоваться, что крылья расправить можно…

Дед сначала Видока стыдил. Видок обижался. А потом понял: а чего обижаться? Разве не прав Дед? Да прав конечно. Так Видок и начал Деда слушать, а тот был не прочь его поучить уму. Что надо читать, что надо думать головой, понимать, зачем живёшь, какая миру от тебя польза. Когда Деда перевели, Видок уже, почитай, другим человеком стал, но работы впереди было много. И кто ему с этой работой помог? Правильно, Пушкин.

Зэки у Видока в бараке никогда не читали, не имели ни привычки, ни нужды, поэтому на него, конечно, косо смотрели, когда он в библиотеке взял книжку Пушкина, стихи. Но Видок терпел и читал, разбирался. Многого сначала не понимал, но как-то вот работал над собой, себя переламывал. Думал сначала, что скучно. А что ещё делать? С урками лясы точить? Уж Пушкин всяко поумнее будет. Был бы Дед рядом — другое дело, он доходчивее, чем Пушкин объяснял, но, по идее, всё равно про то же.

Ну, там, добро надо делать. Друзей любить (как будто у Видока были они, друзья эти). Себя уважать. Не за то, что ты — это ты и, когда тебя бьют, тебе больно, а когда жрёшь — сыто, нет. За то, что ты — приличный человек. Но и с Пушкиным было не всё гладко. Он же, как Видок понял, давно жил. То ли в прошлом веке, то ли в позапрошлом. Ну, вот в те времена, когда цари были, баре, про что он там писал… А жизнь-то изменилась. И про многое у Пушкина написано не было. Видок, ещё когда сидел, решил это исправить. Сначала написал стих про то, что нельзя стучать. Не слишком складно вышло, но ничего. Главное, Видоку понравилось. И стих, и сама работа: сидишь, пишешь, черкаешь — непыльно, и благородство есть какое-то.

Когда Видок вышел и устроился в приют дворником, жизнь стала совсем лёгкой и приятной, перед глазами замаячили виденья первоначальных чистых дней. Во-первых, в приюте была библиотечка, и ему оттуда разрешили брать любые книги, какие он захочет. Он, конечно, ещё пока ни одной не брал — собирался к выбору подойти с умом, не кидаться на какую попало книгу, но то, что разрешили, уже душу грело. Во-вторых, люди были более-менее. Заведующая суровая, но ничего: иногда может и пошутить, и улыбнуться, как сегодня. Хотя, бывает, и выругает. Повар был очень хороший мужик. Матрос бывший, с душистыми усами. Петь мастак. Только робкий: запевал со хмеля, а трезвый стеснялся. Ну, и ребятишки были, конечно, золото. Не все, само собой, но бывали прямо очень умненькие.

Видок рассудил так: ему когда-то Дед глаза открыл на то, как жить правильно, только больно поздно, когда с ним, с Видоком всё уже было, в принципе, ясно. Вот встретил бы он Деда пораньше, а совсем хорошо бы, когда ещё директора магазина не кончил… То жизнь была бы другая. Он бы учился, стал большой человек. Писал бы стихи не для себя, допустим, а в книжку. Вот это было бы да… Так вот: он же, Видок, может этим детишкам всё про жизнь с самого начала растолковать. Научить, как правильно. И может, и должен…