Книга Разумовский, страница 26 – Кирилл Кутузов

Теперь вот сами стали следами, которые вот-вот заметут. Или нет? Вдруг он и в этот раз решит, что они не представляют угрозы? И не проверит, и не узнает, что одного не добил?

Кто-то приближается. Ну да, как же… не проверит.

— Гарик… две вещи. Во-первых, про томатного спонсора смешно. В том смысле, что кетчуп часто вместо бутафорской крови используют. Со смыслом. Хвалю. И во-вторых… Чтобы ты не уходил на тот свет, считая себя героем: я режу вас не для того, чтобы замести следы, а для того, чтобы продажных журналюг стало меньше. Тех, что идут на сделку с совестью и роют под тех, кого им закажут. Вы — язва, а язвы надо вырезать.

Удар. Гарик захлёбывается кровью. Связанные тела, бывшие когда-то его коллегами, смотрят на него пустыми глазами.

— Язвы надо вырезать без жалости, — продолжал человек, назвавшийся когда-то Сергеем Петровским. — Я вырезал язву и вспоминать о ней не буду.

Стоя у воды, пообещал — чёрт знает кому:

— Я не буду вспоминать НИО. com.

Когда Мокшеву вызвали на допрос, она даже не подумала: «Зачем? После стольких-то лет?» Отупевшая от тюремного однообразия, превратившаяся в старую колоду на ножках, которая может только есть, пить, спать и ругаться, когда ей не дают этого делать, она послушно дошла до кабинета, послушно села на табуретку. Не заметила, что в кабинете её оставили одну. «Сижу. Сидеть-то легче, чем стоять, поди. Сижу, и хорошо».

Из животного отупения она вышла только тогда, когда в кабинет вошёл рыжий парень с ножом.

— Ты хто? — сказала Мокшева.

— Уловимый Мститель, — ответил парень непонятное.

А потом Мокшева умерла. Сидя.

«Ну, главное, не стоя, поди».

— Ну, не хотите о себе — давайте об искусстве. Вы же никогда не скрывали своей страсти к живописи, верно? Вы — тонкий человек, подлинный эстет.

— Не подлизывайтесь, а?

— Да нет, мне просто показалось, что вкус у вас какой-то… однобокий. Не подумайте, что я пытаюсь вас как-то задеть, но… Я тут изучал снимки вашего особняка, и подбор живописи там — за редким исключением — какой-то чересчур сиропный. Я понимаю, вы ценитель Возрождения, но… Такое чувство, будто искусство для вас — не отражение реальности, а попытка её заместить. Вы окружаете себя гуманистической живописью, чтобы создать иллюзию благостного и познаваемого мира, устремлённого к прогрессу. Настоящий же мир — судя по прокламациям «Гражданина» — кажется вам совершенно другим. Я ведь в чём-то прав?

— Это ваша новая тактика? Оскорблять меня?

— Нет, нет. Я же просто отметил тенденцию. Попробовал её для себя объяснить. Вкус-то у вас безупречный, какие могут быть вопросы.

— Вот то-то же.

— Катаев моя фамилия.

Сразу соврал, потому что фамилия была ненастоящая. Когда пришлось менять документы, взял эту фамилию в память о старом ремесле, с которым пришлось завязать. Саня был каталой — шулером высшего класса: с ним играли и погоны, и депутаты — и ничего, всегда выходил сухим из воды, а потом, когда время изменилось и пошли коммерсы, жить стало труднее. Ещё хуже сделалось, когда при деньгах осталась только братва. Один раз еле ноги унёс, второй — и понял, что надо менять сферу деятельности. И документы заодно.

Тогда Саня где-то месяц сидел в гостинице, пил кефир, чистил тело и душу и думал, что теперь делать. В какой-то момент пришла в голову стоящая идея: он сел у зеркала, взял тетрадочку и начал в столбик записывать, в чём он хорош и что умеет. Вышло так: язык подвешен; умею сойти за своего в любом обществе; по лицам читаю, что люди на самом деле думают, умею торговаться без азарта, потому что азарт — это надежда поймать удачу за хвост, а если катала надеется на удачу, значит, у него не всё схвачено и он не катала, а одно название. По-всякому выходило, что можно идти в торговлю: втюхивать людям товары народного потребления с наценкой, стремящейся к бесконечности. Мысль была дельная, осталось только понять, чем торговать и где это что-то достать, потому что скопленной валюты оставалось не так уж много.