Книга Разумовский, страница 11 – Кирилл Кутузов

С ватрушкой зашёл к повару, но тот отговорился, мол, у него слабость и голова что-то болит. Ушёл домой пораньше, но Видока пустил на кухню, чтобы можно было чаю заварить или даже цикорию — Видок очень его уважал. Ватрушка была очень сладкая, даже лишку, но Видок решил, что это сласть сердечного спокойствия. Теперь можно себя не терзать и не дёргать. Тётя Паня зла не держит, а в голове семечко зреет — новый стих. Вот доест он, допьёт цикорий и сядет писать. Будет выводить на листке бумаги ровный столбик букв, а большие буквы сделает красными.

Хотел дорисовать большие буквы и понял, что слово «Доброта» уже написал полностью. И оттого ещё шире заулыбался неизвестно кому.

* * *

Во дворе приюта стояло много машин, и постоянно подъезжали новые.

Воспитанникам запретили выходить из спален, а проверяющим отвели актовый зал, перед входом в который торчала заведующая, будто в карауле стояла. Бледная как смерть.

Из дверей актового зала то и дело бегал молодцеватый помощник — вытряхивал пепельницу и носил с кухни кофе. Сначала бегал с чашками, потом сразу с термосом.

Муса Султанович — следователь-важняк из Москвы, которого за глаза называли «Специалист», — сидел на детдомовской сцене, свесив ноги, мял бороду и качал головой, мол, «с какими идиотами работать приходится». У него было сразу две задачи: объяснить, почему его коллеги из Кургана — олухи, а местные коллеги — олухи и паникёры. Причём так, чтобы ещё и никого не обидеть.

— Я повторяю в миллионный, наверное, раз… Люди не травятся таллием сами. Нельзя травануться таллием, съев мухомор — или что вы там ещё говорили, Григорий?

— Я!.. — глухим и совсем охрипшим голосом ответил брюнет в погонах, который так переволновался, что на каждое упоминание своего имени чуть по стойке «смирно» не вскакивал.

— Головка от боекомплекта, Гриша. У вас ситуация ясная, как божий день, и вам, в отличие от курганских… — кивнул на стайку прилетевших вчера милиционеров. — Вам повезло, что без массового отравления обошлось. Объясняю ещё раз, с самого начала, как мы дошли до жизни такой…

Когда Мусе, который и так был по уши в делах, Горбутенко (хоть у кого-то котелок варит) прислал материалы по схожим вспышкам отравлений в Кургане и в Ленинграде (в Питере то есть, до сих пор переучиться трудно), важняк просто ходил по кабинету и орал. Просто кричал «А-а-а-а-а-а-а-а», злясь на всё разом: на тупость, на близорукость, на то, что людям друг на друга плевать. Но в основном на тупость, конечно.

Две точки: санаторий и детский приют. Два одинаковых сценария: приезжает из другого города тётка, а потом начинают люди болеть, а то и мереть. Причём симптомы те же, те же обстоятельства. И самое главное — один и тот же, мать её, человек. Уехала из Кургана после массового отравления детей из смены в столовой (хорошо ещё, всех спасти удалось) — сказала, что за внуков боится. А следователи пришли к выводу, что во всём виновата вода, в которую попал кал. «Кал вам в головы попал!» — кричал Муса Султанович, стены его кабинета дрожали, и легенда о невозмутимом следователе, который с прищуром любого серийника расколет, трещала по швам. Все подчинённые за один вечер узнали, что «Специалист», он же «Пинчер», — истерик и матершиник. Но чёрт с ней, с репутацией… В конце концов, он самого Гробовщика Рыбальченко поймал — это репутация на всю жизнь, но… Как такое-то можно было проглядеть? Старуха даже документы менять не стала. Просто переехала к мужней родне в Ленобласть и устроилась кастеляншей там. И главное, что продержалась ну полтора года… И снова начала травить.