Книга Разумовский, страница 13 – Кирилл Кутузов

Нет, нахрен не надо.

Только от этого на душе ещё поганее. И вот, он сидит на сцене (а мог бы в Госдуме…) и пытается тактично объяснить этим недоумкам, где они обделались (везде). А сам с одной стороны радуется из-за того, что у ленин… питерских жертв не было родственников, а с другой — ненавидит себя за это. За то, что радуется. Проще будет сделать так, чтоб без огласки.

Договорился с собой так: пока он будет молчать. Будто это последнее дело, которое он вёл и которому велено огласки не давать. Пока помолчит, а как почувствует, что времени прошло достаточно, напишет книгу. Назовёт «Записки Специалиста» или «Человек, который знал слишком много». И там всё-всё расскажет. Главное, за это время не поплатиться за своё всеведение.

Разговор с заведующей прошёл куда проще всей этой импровизированной конференции по обмену опытом, в которую превратился оперативный штаб для следствия, которое практически сразу оказалось ненужным. Ей, и без того перепуганной до смерти, было утешительно узнавать о том, что по её приюту не будут рыскать журналисты, если она сама, конечно, никому ничего не ляпнет. О том, что всё будет приблизительно как раньше. Просто придётся найти нового повара и нового дворника.

Она раз пять повторила за Мусой фразу «делать вид, что ничего не произошло».

— Елена Вадимовна, я вам прямо скажу: мне от всей этой секретности неприятно, но так, наверное, и правда к лучшему. Давайте сделаем так, чтобы я не зря своей честью поступился и промолчал, когда не надо. Поработайте с ребятами, чтобы не было слухов, домыслов. Скажите, ну, я не знаю… Ваши дети, вам лучше знать, во что они скорее поверят. Скажите, что в воду кал просочился. У меня, вон, коллеги из Кургана сидят — так в эту версию верят, что своей верой и местных заразили. Им она отчего-то кажется смешной, а когда смешно, не так страшно. Ясно?

— Ясно-ясно, — быстро закивала заведующая, будто была в чём-то виновата и чудом избежала наказания.

Муса это настроение уловил, подумал: «Видел я, какие у тебя дети шуганные, но я не инспектор по детдомам, я следак, и если на тебе нет трупов, то можешь не трястись».

Когда выходил из кабинета, попал в поток остальных ребят в погонах. Ситуацию урегулировали, выводы сделали, можно разъезжаться по домам, смотреть телевизор. Потому что здесь ничего не произошло.

«Ничего не произошло», — осенило Мусу. Вот оно, название для книги! Это отчего-то окрылило следователя, но потом жизнь снова треснула его обухом: он прошёл мимо раскрытой настежь кладовки с мётлами. Подумал про дворника и на миг стал будто сам не свой от злости на весь мир, который так погано устроен. Но только на миг. Потому что потом его окатило какой-то невесть откуда взявшейся волной — тёплой и вязкой. Он сразу же решил, что никакой книги писать не будет: ведь она ударит не только по нему, но и по тем, с кем он работал. Рассказывать правду, когда тебя не просят, это же, по сути, стучать? А стучать нельзя.

Когда Муса Султанович сел в служебную машину и помчался прочь от приюта, дурацкая мысль отцепилась. Важняк долго не понимал: что это тогда на него нашло?

Серёжа сначала думал, что Видок заболел, и понял, что это не так, только тогда, когда в приют стал приходить другой дворник. Точнее дворничиха — молодая веснушчатая девчонка. Он долго набирался смелости, чтобы подойти и спросить про дядю Видока. В итоге она сама заметила, что он на неё смотрит. Окликнула: