Книга Покаяние, страница 20 – Кристин Коваль

— Diana è qui?^[4] Она не пришла меня навестить?

— Нет, мамочка, она не может тебя навестить. Она умерла, помнишь?

Ливия выпрямляется.

— Нет.

— Мне очень жаль, но это правда. Ей тогда было семь, а мне – семнадцать, помнишь? – говорит Энджи тверже. Второй раз за сегодня она закутывается в мантию жестокости.

Губы Ливии дрожат, и на ее глазах выступают настоящие слезы.

— Это было давно. Ты больше никогда не говорила со мной о Диане, хотя я тоже ее потеряла. Но, мамочка, мне нужно спросить тебя. Это важно. – Обида из-за выдуманного случая с канноли и обвинений в том, чего никогда не было, все еще саднит, и Энджи не отступает. – Когда после ее смерти тебе перестало быть больно?

Глаза Ливии стекленеют и постепенно становятся пустыми, оживленность вытекает из нее, как вытекла жизнь из Нико. Подбородок обвисает, и она в замешательстве оглядывается.

Энджи дотрагивается до бледной материной руки, до тонкой бархатистой кожи, морщинистой и обвислой, как дряхлеющий парус, и полностью берет ее в свои ладони – и кожу, и кость. Одно из самых ранних воспоминаний Энджи – как она ранней осенью наступает на подмерзшие лужи, и тонкие зеркальные льдинки, плавающие на поверхности, трескаются под ее желтыми резиновыми сапогами. Трещинки на льду расходятся паутинкой, и она надавливает носком на зеркальную поверхность, а потом с силой опускает пятку, и в воздух взмывают брызги и осколки льда. Теперь Энджи сжимает руку матери, осторожно сдавливая дряблую кожу так же, как давила носком на тонкий лед, а затем, не оглядываясь, выходит из комнаты.

В феврале тысяча девятьсот девяносто первого Мартина думала, что ее сводная семья всегда будет такой же сплоченной, ведь она столько над этим работала. Еще был жив Сайрус, Джулиану было восемнадцать, Грегори – двенадцать. Практика Сайруса процветала. Пациенты приходили к нему со всеми возможными недугами: он и принимал роды, и вправлял кости, и лечил рак, и никого, казалось бы, не смущало, что он говорит с едва заметным акцентом. У Мартины практика появилась не так быстро: когда в середине семидесятых они переехали сюда из Нью-Йорка, людям в этой сельской части Колорадо легче было смириться с врачом-иранцем, чем с женщиной-юристом, но к зиме дело пошло и у нее. Оба были универсалами, вынужденными браться за все случаи, как если бы они жили в прошлом веке, когда ни у врачей, ни у юристов не было никаких специализаций, потому что их везде было мало. Будние дни у них были заполнены работой, у детей – уроками, а выходные – лыжными гонками и походами. Мартина беспокоилась, как все будет, когда уедет Джулиан, которого взяли в лыжную сборную Миддлберийского колледжа, но она знала, что они будут часто видеться, ведь они с Сайрусом собирались посещать все его соревнования и привозить его домой на все праздники.

Когда двадцать восьмого февраля Джулиан позвонил ей из их небольшой больницы, Мартина сразу поняла, что случилось что-то ужасное и что их сплоченная семья распадется раньше, чем он уедет в Миддлбери. У нее крутило живот, пока он, запинаясь и сбиваясь, рассказывал, и толком она ничего не поняла. Диана в больнице, но уже мертва, Энджи в шоке, ей дали успокоительное, Роберто и Ливия уже едут. Голос Джулиана звучал отстраненно, как будто он тоже был в шоке, но Мартина поняла, что дело не только в этом.