Книга Покаяние, страница 17 – Кристин Коваль

После похорон они расходятся из церкви в разные стороны: Энджи едет к Ливии, а Дэвид – к Норе. На пустой парковке он стоит, взявшись одной рукой за дверцу своего черного пикапа, а Энджи дрожит возле своего минивэна, и он выжидающе смотрит на нее.

— Тебе бы Нору навестить, а не мать, – говорит он. Голос у него напряженный, то ли от усилия, которого потребовали эти слова, то ли оттого, что он сдерживается, чтобы не сказать других слов. Он не брился уже несколько дней, и щетина кирпичного цвета только подчеркивает его осунувшийся вид, подобно красным сережкам на бледном тополе в конце зимы.

— Не могу, – отвечает Энджи. До дома престарелых в Уэринге ехать час, до Римрок-Джанкшен, где сидит Нора, – три, но она решает ехать к Ливии, а не к Норе, не поэтому. Она до сих пор не виделась с дочерью, потому что не знает, что сказать, как вести себя с ней. Она боится, что не удержит злость, позволит ей пронестись по страданиям Норы, оттоптаться на ее вине и печали, которые она отчетливо видит на заседаниях суда, – и умом все понимает, но просто не может посочувствовать дочери. Застрелив Нико, Нора отняла не только его жизнь. Кто знает, сколько ему оставалось – пять лет, восемь или десять, – но всем всегда хочется больше времени. Вот что отняла у него Нора. Время.

— Я пока не готова, – добавляет Энджи бесцветно. Она не знает, будет ли готова когда-нибудь. Увидеть Нору, посмотреть в те же глаза, которые смотрели на мушку пистолета перед тем, как Нора навела его на Нико, которые, должно быть, наблюдали, как Дэвид вынимает этот пистолет из кобуры и кладет в сейф, и подмечали код, чтобы потом и Нора могла его открыть, – она должна будет взглянуть в эти глаза и простить их, это лицо, этого ребенка. Мать должна любить свою дочь, но Энджи до дрожи злится на Нору и не знает, сможет ли сдержать эту ярость при личной встрече. Ярость, которая может окраситься ненавистью.

На лице у Дэвида, кажется, мелькает боль, и ей хотелось бы потянуться и обнять его или чтобы он потянулся к ней и обнял, но ни один из них не делает шага навстречу другому.

— Из вас двоих ты взрослая, – говорит он. – Ты должна быть готова. Ты должна поддержать дочь.

— Жертва не она, – говорит Энджи. – Никто не обязан ее поддерживать.

Это звучит жестоко, она и сама это слышит, но бросить Дэвиду в лицо часть своей боли приятно. Она забирается в минивэн и осторожно задвигает дверь, кладя на время конец разговору, который они заводили уже трижды. Кто-то действительно должен поддержать Нору, но Энджи будто запуталась в абсурдном парадоксе: как ей продолжать любить Нору, не предав при этом Нико? Она, не глядя больше на Дэвида, уезжает.

Может, это и правда; может, она действительно плохая мать и всегда такой была. Дэвид навещает Нору при каждой возможности, ездит по три часа туда и обратно и не жалуется. Возит ей вещи, не только одежду, но и сладости, чипсы, мягкие игрушки, хотя ему не разрешают ничего ей передавать, как бы он ни упрашивал, и он может только купить ей что-нибудь из торговых автоматов. Нора так и не заговорила, но Дэвид рассказывает ей о сериалах или о том, что видел в лесах на работе. А о чем будет рассказывать Энджи? Ей что, сказать: «Привет, Нора, ты наказана за то, что застрелила брата»? Или, к примеру: «Привет, Нора, мы только с похорон твоего брата, которого ты убила, отличное было отпевание»? Или сказать правду: «Я никогда тебя не прощу». То, что руководства по родительству не существует, Энджи уже знает – это стало ясно, когда она, узнав, что умственные способности ее сына со временем станут еще хуже, чем у пожилой женщины с болезнью Альцгеймера, поняла, что ей придется ухаживать за сыном так же, как она сейчас ухаживает за матерью, но для таких случаев руководства уж точно нет. А если бы и было, то Энджи, очевидно, нарушила все его предписания. В противном случае Нора бы не совершила того, что совершила. Это она, Энджи, каким-то образом спровоцировала превращение Норы в чудовище. Может, она сама и есть чудовище.