Книга Покаяние, страница 15 – Кристин Коваль

В католической церкви Святого Иоанна Крестителя, правда, нет посторонних, только отец Лопес, Дэвид, Мартина и родители Дэвида. Норы нет: прокурор не дал ей разрешения приехать на похороны. И нет Ливии, потому что Энджи не сказала ей о гибели Нико, и похороны только привели бы ее в замешательство. Мать Энджи уже давно перестала узнавать Нико и Нору и чаще всего не понимает даже, кто такая Энджи. Но даже если бы Ливия осталась самой собой, она все равно больше любила Нору. Похороны забытого внука, убитого любимой внучкой, слишком бы ее растревожили.

Хоронят в закрытом гробу. В похоронном бюро скрыли отверстия от пуль в теле Нико, но полностью отреставрировать его лицо не смогли. Дэвид сказал об этом Энджи накануне вечером, осторожно выбирая эти слова, будто тоже боялся произнести вслух настоящие, уродливые, и Энджи кивнула в ответ, испытав облегчение от того, что у них общий страх. Ей казалось, что только это теперь и было у них общее, только этот страх и не давал ей высказаться: в похоронах виноват он, в том, что в доме был пистолет, виноват он, во всем виноват он.

Конечно, Энджи бывала на похоронах и раньше. Хоронила сестру, отца. Оба раза плакала. И четыре года назад всплакнула на прощании с начальником их пожарной части, который погиб не в пожаре, а в аварии, хотя почти его не знала. Но сегодня она плакать не будет. Не потому, что не хочет. Просто не может. Она испытывает множество эмоций, целую круговерть эмоций, но только не те, что вызывают слезы.

Пока идет заупокойная месса, Энджи не сводит глаз с гроба. Он больше, чем те, в которых обычно хоронят детей, потому что Нико был крупным для своего возраста, и это выглядит как издевательство: в гробу для взрослого лежит тот, кто взрослым так и не стал, ребенок, которому уже не дожить до исполнения своих мечтаний. Когда поведение у Нико испортилось впервые и врачи диагностировали у него синдром Аспергера и СДВГ, Энджи скорректировала свои мечты относительно его жизни. Пусть он не пойдет в Миддлберийский колледж или Род-Айлендскую школу дизайна, но они помогут ему выбрать подходящий колледж, подходящую работу. Может, он найдет работу на воздухе, будет рейнджером или тренером по лыжам, его особенности не помешают ему добиться успеха в этих профессиях. Потом, когда оказалось, что первый диагноз неверный и что у Нико хорея Гентингтона, Энджи скорректировала свои мечты снова. Она думала, что у них впереди еще несколько нормальных лет, в течение которых он еще побудет обычным ребенком – будет ходить в школу, и, хотя он уже не мог соревноваться, они будут кататься вместе на лыжах, ездить на отдых в Диснейленд или на пляж, – они найдут способ втиснуть в эти годы как можно больше жизни, прежде чем болезнь возьмет свое, прежде чем деменция заберет его личность даже раньше, чем болезнь заберет его жизнь. Теперь остатки этих мечтаний покоятся в деревянном ящике. В этом ящике – ее сын, лежит на спине, руки вытянуты вдоль тела или, может, сложены на груди. Линии на светлом дереве собираются на углу гроба в дефекты-завихрения, прямо у металлической ручки, за которую кто-то возьмется, когда гроб будут опускать в землю. «Жизнь начинается в одном вместилище, – думает Энджи. – В матке. А заканчивается в другом. В ящике».