Книга Покаяние, страница 19 – Кристин Коваль

— Хочешь пойти на улицу посмотреть на тополя? Листья еще желтые.

— Я и отсюда вижу, – говорит Ливия.

Энджи поднимает мать, поддерживая практически весь ее вес одной рукой, и пересаживает в кресло-коляску. Мать похудела, помогать ей теперь легче, чем раньше, Энджи усаживает ее в кресло подкатывает к окну. Иногда Энджи кажется, что мать только и делает, что сидит и наблюдает за тем, что происходит во внешнем реальном мире, отделенная от него таким тонким слоем стекла, что могла бы разбить его ударом кулака, если бы у нее только были силы. Сегодня, однако, это стекло дает желанную передышку: это гигантский экран, позволяющий – без всякой необходимости делать что-либо – созерцать, как опадают на землю листья.

— Смотри! – говорит Ливия. – Там… Там тот зверек в маске. Вон! Видишь?

— Да, мамочка. Это енот. Кажется, он не понимает, какое сейчас время суток, они ведь обычно выходят по ночам, – мягко говорит Энджи, как обычно стараясь не обращаться к Ливии как к ребенку, который не понимает, что ему говорят, хотя иногда так и происходит. – Он, наверное, хочет наесться перед зимой, как медведи.

Ливия кивает в знак понимания. Иногда Энджи приносит акварель, чтобы вместе порисовать, а это проще, чем поддерживать беседы о том, что происходит по другую сторону окна, но сегодня ей нужно кое о чем поговорить, кое о чем, что, как она надеется, случилось уже достаточно давно, чтобы Ливия об этом помнила. В первые несколько дней после того, как Нора застрелила Нико, Энджи думала только о своей собственной боли. Но на сегодняшних похоронах она осознала, что́ чувствовала ее мать столько лет назад, и это осознание ее потрясло. До этого она думала о смерти Дианы только с точки зрения своего восприятия, но теперь нужно посмотреть на нее с той стороны, которой она всегда избегала. Может, если она поймет боль, которую Ливия испытала, потеряв ребенка, это поможет ей приглушить ее собственную.

— Мамочка, я хочу поговорить о Диане, – говорит Энджи и ждет, чтобы посмотреть, какая часть Ливии здесь сегодня. Не стоит давить, она это знает, но ее снедают мысли о похоронах Нико и о том, что его больше нет и никогда не будет.

При упоминании о Диане глаза матери заблестели так, как блестели всегда при упоминании о Норе.

— Диана. Такой красивый ребенок. У нее зеленые глаза, как у моей матери. Знаешь, на прошлой неделе мы с ней делали канноли. Праздновали ее пятилетие. Они получились просто идеальной формы, а концы Диана обмакнула в шоколадную стружку.

Энджи кивает, надеясь, что Ливия задержится в этом мгновении. Этой истории Энджи не помнит: интересно, это ее саму подводит память или мать снова фантазирует? Доктор Бартлетт говорит, что она не врет, а просто, как может, заполняет пробелы в памяти.

— А потом пришла Анджела и… – Ливия замолкает и оглядывается по сторонам, словно проверяя, нет ли в комнате кого-то еще. Из ее глаз, мутных из-за катаракты, сочится что-то желтоватое, не совсем похожее на слезы, но и не похожее вообще ни на что.

— А дальше?

Ливия приглушает голос до шепота.

— Li ha rovinati. Mangiò uno, e quando l’ho beccata, ha rovesciato il vassoio e sono caduti a terra^[3]. Она их испортила, она всегда все портит. Они все раскрошились.

Мать все чаще и чаще переходила на свой родной язык, забывая английский. Ливия не стала учить Энджи и Диану итальянскому – после переезда в Америку она переключалась на него, только когда была зла или напугана, но Энджи научилась от Роберто достаточно, чтобы понять практически все, что сказала сейчас Ливия. Новая, более мягкая Ливия уже не первый раз ведет себя грубо – доктор Бартлетт также говорит, что изменения личности, причем всегда скачкообразные, типичны для пациентов с Альцгеймером, но, даже напоминая себе об этом, Энджи знает, что они здесь ни при чем, только не в этом случае. Она сжимает губы, но молчит.